Писатели и лжецы - Кэрол Гудмэн

– Я слышала, как Аника говорила: «Надо сказать ей», – а ты ответил, что это убьет меня, а потом я увидела, как вы с Аникой… – я останавливаюсь, хватая ртом горячий пыльный воздух, а передо мной разворачивается залитая лунным светом сцена, как галлюцинация от солнечного удара, – поцеловались. Только не говори мне, что я что-то неправильно поняла. Вы так увлеклись, что почувствовали необходимость уединиться в гроте.

– Где мы оба сразу же поняли, что совершаем ошибку…

– Как это удобно – осознать свою ошибку, едва спрятавшись ото всех. И я должна в это поверить? Ясно же, что вы оба все лето пылали страстью друг к другу.

– Все было не так, – возражает Йен. – Аника была расстроена. Не у всех собеседование с Аргосом прошло так гладко, как у тебя.

– А как было? – смеюсь я. – Вы завидовали, что мое собеседование прошло лучше, чем ваши? Откуда ты вообще знаешь, что мое прошло хорошо?

– Перестань, пожалуйста, – вздыхает он. – Мы все слышали, что сказал Аргос, когда ты выходила из библиотеки. А твое лицо! Ты же была похожа на кошку, которая слопала канарейку.

Я смеюсь над его сравнением, но та минута оживает в моей памяти. Когда я уже выходила из библиотеки, задумавшись над словами Аргоса (а приятными были не все), он что-то добавил, но я это не расслышала. На пороге я обернулась и попросила его повторить сказанное, и он прокричал своим трубным голосом: «Я сказал, что твоя мать гордилась бы тобой!»

Это прозвучало как благословение.

На террасу я, должно быть, вернулась с сияющим лицом. Там были все: Аника и Йен сидели вместе; Билл и Сидней кучковались где-то с краю; Джина, как обычно, в одиночестве; на заднем плане маячила Элени. Оливия, сидевшая рядом с Йеном и Аникой, фыркнула: «Ну можно не спрашивать, как все прошло. Должно быть, приятно быть фавориткой». Меня ошеломила эта враждебность. Я обратилась было к Анике за поддержкой, но вместо этого увидела то, что предсказывал Аргос: «Что-то в ней не так. На твоем месте я бы держался с ней начеку». И в глазах Йена я увидела ту же искру зависти.

– Ты завидовал мне, – говорю я теперь. – Поэтому ты решил наказать меня, переспав с Аникой?

– Я не…

– Если ты с ней не спал, почему ты мне об этом не сказал?

– А как бы я это сделал? – спрашивает он, воздев руки, словно взывая к небесам. Мы уже поднялись на вершину гребня, и силуэт Йена вырисовывается на фоне беспощадно яркого голубого сияния моря и неба. – Ты не отвечала на мои звонки и письма. Ты бросила меня! А потом еще посмеялась надо мной в этой своей книге…

– Ты ее читал?

– Уж конечно, я ее прочитал! Думал, может быть, найду подсказку, что у нас пошло не так. А там, конечно, я – Шон, сопливый начинающий писатель, запуганный славой знаменитого отца и такой слабый, что не погнушался украсть рукопись у подруги – чего я бы никогда в жизни не сделал!

– Это была символическая замена, – чопорно отвечаю я. – Ты украл мое сердце и изменил мне, а это, по-моему, еще хуже.

– Но я и этого не делал! Все, что я смог понять из текста, – ты изучала меня, чтобы сделать из меня персонажа своей драгоценной книги! – Йен делает шаг в мою сторону, и лицо его настолько искажено болью и яростью, что я отступаю назад – и обнаруживаю, что балансирую на краю обрыва. У меня мелькает мысль, что первое правило «тайны запертой комнаты» – никогда не оставаться наедине с человеком, который может оказаться убийцей. Мне и в голову не приходило, что Йена мог так расстроить наш разрыв. С чего бы? Ведь пострадавшей стороной была я: это меня предали. Но если он сейчас говорит правду, если он не спал с Аникой, то я могу понять, почему он разозлился. Он так зол, что вполне мог бы жаждать отомстить даже пятнадцать лет спустя. Что нетрудно было бы сделать здесь, на этом отдаленном утесе на греческом острове.

– Это был ты? – внезапно охрипнув, каркаю я. – Ты пригласил нас всех сюда, чтобы отомстить?

Несколько секунд Йен смотрит на меня, словно не понимает, о чем речь, а затем вся краска сходит с его лица, как будто он обратился в камень, а я – горгона Медуза, убивающая героев взглядом.

– Если ты правда обо мне так думаешь, может, тебе лучше вернуться на виллу? Я не буду тебя удерживать. А впрочем… – Он подходит к краю обрыва и поворачивается ко мне спиной, высоко подняв руки над головой. – Если ты думаешь, что я убийца, то можешь покончить со всем этим прямо сейчас, одним сильным толчком.

Интересно, знает ли он, что я только что представляла, как он это делает со мной.

– Неубедительно, – говорю я. – Мне пришлось бы объяснять всем, что произошло, и они решили бы, что убийца – я.

– Точно. – Йен поворачивается ко мне и улыбается. – Мы, так сказать, в одной лодке. Взаимно гарантированное уничтожение. Так что, пойдем?

Он делает приглашающий жест в сторону идущей по гребню тропы. Я отвечаю зеркальным жестом.

– Только после вас!

Мы молча идем по горной тропинке, и напряженная спина Йена выражает красноречивый укор в ответ на все мои обвинения. Неужели я действительно решила, что все это организовал Йен в отместку за то, что я пятнадцать лет назад его отвергла? Нет. Не стану обольщаться, что я так много для него значу. В конце концов, это был всего лишь флирт, летняя интрижка, подкрашенная романтической обстановкой. По крайней мере, в этом я уверяла себя все эти годы. Ну да, между нами почти сразу же возникла некая связь. В конце концов, у нас много общего. Наши отцы были знакомы, хотя вроде бы со времен учебы в Афинах больше не виделись. Тем не менее Клайв Дэвис каждый год присылал моему отцу подписанный экземпляр последней книги о сыщике Пифагоре, и отец с удовольствием его прочитывал. Хотя Йен, как я вскоре поняла, не любил много говорить об отце, он любил мифологию и литературу, на которых отец его воспитывал. Мы нашли общий язык, потому что оба выросли на одних и тех же сказках о героях и чудовищах.

– Можно подумать, что вы в старших классах принадлежали к одному и тому же клубу придурков, – съязвила однажды