Дурная кровь - Уильям Марч

из плавающих опалов. Ее дочь Эдна, болтая с соседками, качала головой: «Мама воображает, что в опалах может увидеть свое детство. Я ее не разубеждаю. Напротив, стараюсь по мере сил уступать ей. Теперь у нее немного развлечений».

Рода тоже восхищалась плавающими опалами, и, когда она приходила к старушке, та порой брала шар со столика рядом со своим креслом и говорила: «Ну разве не прелесть, а, деточка? Бьюсь об заклад, ты не против его заполучить». Рода с готовностью соглашалась, а миссис Пост тихо смеялась и добавляла: «Когда-нибудь он достанется тебе, мой ангел. Торжественно клянусь, что завещаю его тебе. Эдна, ты слышала, что я сказала, не так ли?»

«Да, мама, слышала».

А пожилая леди, коварно посмеиваясь, добавляла: «Но не обольщайся раньше времени, деточка, ведь я пока не собираюсь умирать. У нас в семье все долгожители, не так ли, Эдна?»

«Да, мама, конечно. Но я считаю, что ты проживешь даже дольше остальных».

Старушка довольно улыбалась и сообщала: «Мой дорогой отец дотянул до девяноста трех лет, да и тогда не умер бы, если бы его не задавило деревом».

«Знаю, – говорила Рода, – вы мне рассказывали».

«Мама побила папин рекорд, – продолжала почтенная дама, – и скончалась в девяносто семь лет. Многие утверждают, что жить бы ей и по сей день, если б она не промочила ноги в тот холодный вечер, когда отправилась навестить Пендлтонов, после чего слегла с воспалением легких».

И вот однажды под вечер, когда Эдна ушла за продуктами, а миссис Пост и Рода остались вдвоем, старушка каким-то образом свалилась с винтовой черной лестницы и сломала шею. Когда Эдна вернулась, Рода встретила ее на пороге и сообщила новость. У нее имелось невинное и вполне правдоподобное объяснение случившемуся: пожилая дама услышала, как на площадке черной лестницы жалобно мяукает котенок. Она решила выйти и узнать, что случилось, а девочка последовала за ней. Там миссис Пост не рассчитала расстояние, оступилась и, миновав пять пролетов, свалилась в маленький цементированный внутренний дворик. Рода показала, где лежит старушка, и миссис Пенмарк присоединилась к соседям, столпившимся над телом, как раз в тот момент, когда ее дочь в очередной раз рассказывала о несчастье.

Эдна вперила в ребенка странный пристальный взгляд и заметила: «Мама терпеть не могла кошек. Она всю жизнь их боялась. Даже если бы на лестничной клетке собрались все балтиморские котята, она бы к ним не вышла».

Рода широко раскрыла глаза от удивления. «Но она вышла, миссис Эдна. Миссис Клара вышла, чтобы посмотреть, что с котенком, как я и говорила».

«Где же котенок сейчас?» – спросила Эдна.

«Убежал, – охотно сообщила Рода. – Я видела, как он спрыгивал по ступенькам. Такой маленький серый котенок с белыми лапками. – Затем, внезапно встревожившись, девочка потянула Эдну за рукав: – Миссис Клара обещала, что после ее смерти маленький хрустальный шарик достанется мне. Теперь он мой, правда?»

Миссис Пенмарк воскликнула: «Рода! Рода! Как ты можешь?»

«Но ведь она обещала, мама, – терпеливо напомнила ей дочь. – Она обещала шарик мне. Мисс Эдна тоже слышала».

Соседка вновь посмотрела на ребенка странным взглядом и подтвердила: «Да, обещала. Теперь он твой. Я сейчас же принесу его тебе».

Миссис Пенмарк вспомнила тот разговор с болезненной ясностью; теперь ей также пришло на ум, что ни ее, ни Кеннета на похороны не позвали, хотя другие соседи туда ходили. А позднее, когда она встретила дочь погибшей в лифте и заговорила с ней, Эдна, всегда такая милая и приветливая, отвернулась и притворилась, будто не слышит… Какое-то время Рода каждый вечер, ложась в постель, надевала кулон с шариком на шею. Она откидывалась на подушку, поджав губы и сощурив глаза, точь-в-точь как покойная старушка, и всматривалась в переливающиеся опалы, как если бы присвоила себе не только кулон пожилой леди, но и ее личность.

Повинуясь внезапному порыву, Кристин быстро направилась в комнату дочери. Опаловый шарик висел на столбике Родиной кровати, точно оберег. Молодая женщина на миг взяла украшение в руку, но тотчас выпустила его, словно от шарика исходило зло и он жег пальцы.

По возвращении Роды из парка, не успела девочка положить книгу, Кристин резко осведомилась:

– То, что ты рассказала сестрам Ферн о Клоде Дейгле, правда?

– Да, мама. Чистая правда. Ты ведь знаешь, я больше не вру, после того как ты мне запретила.

Немного помолчав, мать продолжала:

– Ты имеешь какое-либо отношение – хоть какое-нибудь, пусть даже самое отдаленное, – к смерти Клода?

Рода уставилась на нее с удивленным выражением лица, а потом осторожно спросила:

– Почему ты спрашиваешь, мама?

– Я желаю, чтобы ты сказала мне правду, какой бы она ни была. Мы как-нибудь всё уладим, но сначала я должна точно знать, что произошло. – Кристин положила руку на плечо дочери и порывисто воскликнула: – Посмотри мне в глаза и расскажи, как было дело. Мне нужна абсолютная правда.

Девочка устремила на мать ясный, открытый взгляд и сказала:

– Нет, мама, я не имею отношения к смерти Клода.

– Ты не вернешься в школу сестер Ферн в следующем году, – сообщила миссис Пенмарк спустя минуту. – Они больше не хотят, чтобы ты там училась.

На лице Роды появилось настороженное выражение. Она подождала, но, поскольку мать не стала развивать тему, медленно пошла прочь, уронив на ходу:

– Ладно. Хорошо.

Рода сразу же направилась к себе в комнату, села за стол и принялась собирать пазл. Чуть позже Кристин достала пишущую машинку и стала сочинять письмо мужу, гораздо более длинное, чем обычно. Письмо было датировано 16 июня 1952 года и начиналось словами: «Мой дорогой, любимый!..» Женщина лихорадочно печатала, будто лишь таким образом могла избавиться от того, что ее беспокоило. Она подробно поведала о медали за чистописание, которая так и не досталась Роде, рассказала о смерти маленького Дейгла, сообщила о нежелании сестер Ферн брать дочь в школу на следующий год, упомянула о смерти пожилой соседки в Балтиморе.

Кристин писала:

Не знаю, почему все это так пугает меня. Я всегда считалась женщиной спокойной. Это одна из тех черт, которые, по твоим словам, восхитили тебя во мне, когда мы впервые встретились у твоей тети, где остальные пытались перекричать друг друга. Ты помнишь? А помнишь, что говорил мне на следующий вечер, когда мы вместе пошли на танцы? Я помню, любимый! Помню каждое слово! Помню миг, когда впервые поняла, что люблю тебя и буду любить вечно. Не смейся над моей глупостью, но это случилось, когда ты, забирая сдачу, искоса взглянул на меня и улыбнулся. Счастливейший был