Найди меня в лесу - Алиса Бастиан

своём очищении. Он не такой, как они, что бы ни говорил приговор или жители города. Расмус до конца жизни будет считать свой поступок самозащитой, и если бы кто-то узнал всю многолетнюю правду, всю до каждой недели, каждого часа, разрывающего ему сердце, разъедающего душу, то стал бы считать так же. Расмус был виновен только в одном: что не сделал этого гораздо, гораздо раньше. Угрюмый лохматый медведь, вышедший из тюрьмы, не до конца отсидел положенное: за слабохарактерность и трусость надо было накинуть пару лет, и Расмус это понимал. Но не изменившись до сих пор, он не изменится уже никогда. Он вышел из тюрьмы без единой татуировки. В другой тюрьме, из которой он не сможет выйти и через вечность, его душу зататуировали до последнего миллиметра. Не оставив ни единого светлого пятнышка. Грозный и суровый снаружи, уголовник-одиночка ростом под два метра с тяжёлым чёрным взглядом, он до самой смерти останется заперт в тёмной комнате, прислушивающимся к шагам матери, безуспешно придумывающим слова, за которыми не последуют оплеухи, безнадёжно ждущим, когда дверь откроется, если не в мир, то хотя бы в материно сердце. Он слишком поздно понял, что вместо сердца в её грудной клетке лишь кусок угля, полосующий его тьмой, заштриховывавший его детство, юность и всю жизнь.

В глубине души Магнуссен действительно хотел, чтобы Йенсен страдал. Хотел причинить ему боль. Выскрести его без остатка, перевернуть, как банку с пеплом, и вытряхнуть на асфальт всё до последней крупицы. Хотел, чтобы его жизнь стала такой же пустой, как и жизнь самого Расмуса. Но правда была в том, что даже если бы этому медведю-убийце дали оружие, он не пошёл бы к Урмасу Йенсену или к кому-нибудь ещё.

Он бы никого не изнасиловал и не убил.

Он сел бы на старую табуретку, до сих пор выдерживающую его вес. И посмотрел во мрак самой глубокой, самой освобождающей шахты, для которой все равны. Может быть, он даже увидел бы отражение маленького мальчика.

Отражение в стволе пистолета.

11

Аксель любил Академию музыки и театра, или, как многие её называли, Консерваторию, всей душой. Любил её современное здание в сердце Таллинна, одно из лучших зданий консерваторий в мире, функциональное и технологичное, с белыми буквами названия на чёрной крыше, видные лишь с высоты птичьего полёта, её изящные репетиционные комнаты, в которых репетировали такие же изящные юноши и девушки, решившие связать свою жизнь с музыкой. Хотя, конечно, решали вовсе не они — это музыка решала, кого сделать своим проводником. Любил уютный камерный зал и восхитительный барочный орган, электронную музыкальную лабораторию, в которой проводил много времени, и студию звукозаписи, где так же нередко бывал, любил даже столовую и оперную студию, хотя столовую, конечно, он посещал гораздо чаще. Акустические возможности в Академии были потрясающими, путём добавления или снятия стеновых панелей можно было настроить звучание и акустику в любой комнате. Аксель хотел бы, чтобы вдохновение можно было настроить так же легко.

После Таллинского музыкального училища Рауманн поступил в Консерваторию и окончил кафедру композиции, импровизационной музыки и современного исполнительского искусства, его учебной программой была магистратура «Композиция и музыкальная технология». Аксель был одним из лучших, ему прочили успех и признание, и он охотно в это верил, но когда он оставался один, наедине с собой в тихой тёмной комнате, увешанной партитурами, он не слышал тишины. Он слышал едва уловимый, диссонансный страх, который повизгивал и говорил ему, что он ошибается.

Что, несмотря на все отличные оценки, блестяще сданные экзамены, восторженные отзывы преподавателей, он так и останется лишь подающим надежды выпускником Консерватории. Что все призы на конкурсах, все аплодисменты на концертах, все его треки, которые взяли на радио, всё, чем он так гордится в соцсетях, ничего не значит. Потому что конкурс был только один, и остальные участники были откровенными бездарностями. Концерт был маленьким и благотворительным, а среди зрителей были в основном его знакомые. Единственный трек, который Акселю удалось пристроить, продержался на не очень-то популярной радиостанции всего неделю. Его любимый преподаватель подарил ему сборник собственных пьес, подписав издание Моему талантливому ученику. Аксель засунул его в самую глубь тумбочки.

Талантливому, но недостаточно.

Консерваторию на одном старании не закончить, и Аксель это знал, но чувство недосягаемости желаемого разъедало его изнутри. Он знал много талантливых людей.

Талантов вообще навалом, если так-то.

Другой вопрос, на какой именно ступеньке талантов стоять.

Аксель чувствовал: если задрать голову, увидишь множество других, более талантливых, более настоящих, действительно рождённых для этого. Аксель чувствовал: его ступенька если и не в самом низу, то гораздо ниже, чем он себе рисовал.

Посредственность таланта даже хуже, чем просто посредственность. Ритта, по крайней мере, не мучается такими размышлениями посреди ночи.

Он может сколько угодно биться над нотами и клавишами, но все его будущие произведения, все его выступления, победы, успехи будут недостаточными. Что бы он ни создал, это не будет таким значительным, каким должно быть.

Талантливому, но не гениальному.

У Акселя не было выбора. Обычная, нетворческая работа не укладывалась у него в голове. Композиторское будущее, которое он рисовал себе в мечтах, ускользало от него с каждым прослушанным альбомом или концертом по-настоящему талантливых композиторов. Но другое будущее, где он, как Ритта, подрабатывает в кофейне или какой-нибудь лавке, полностью отринув мир музыки, не удерживалось у него перед глазами больше минуты.

Лучше сдохнуть от голода и в безвестности.

Как, например, Шуберт.

Ну, почти.

Это мерзкое повизгивание, это чувство беспомощности, неспособности сотворить желаемое, обречённости навсегда остаться композиторской заурядностью… Аксель бежал от него не первый год.

И только здесь оно наконец отступило.

12

Убийство и изнасилование. Изнасилование и убийство. Мать продолжала что-то бубнить, как приглушённый телевизор. Похоже, это была самая обсуждаемая тема в доме престарелых. В какой-то момент мозг Норы сам убавил звук, заодно отметив, что минут через десять ей пора уходить на работу. Лицо, как обычно, нацепило равнодушную улыбку, потом спохватилось, что в этот визит с такими-то новостями улыбаться неуместно, и приняло спокойное, слегка печальное выражение. Руки потянулись к покупкам. Поясница снова заныла. Такими темпами ей самой скоро придётся сюда переехать.

— Жаль, что он не изнасиловал тебя, — вдруг чётко услышала Нора. — Хотя это было бы нелогично.

Она стояла к матери спиной, выгружая купленные подарки из пакета на маленький деревянный столик. Рука с ароматической свечой зависла в воздухе. Наверное, ослышалась, подумала Нора, замерев. Хотя отлично знала: мать уже плохо