Найди меня в лесу - Алиса Бастиан

Когда он, глубоко в своих композиторских думах, ничего не заметил, Нора не смогла сдержать улыбку. Он вежливо улыбнулся в ответ.

Вот же идиот.

О, какой красавчик к нам заехал, услышала Нора, когда Аксель пошёл к выходу из магазина, и её чуть не стошнило. Потому что сказала это своей подружке тётка лет пятидесяти, и её, похоже, не волновало, что этот красавчик нашёл труп вскоре после того, как к нам заехал. Ведь во всём виноват ублюдок Расмус Магнуссен. Об этом она тоже говорила. С грандиозным отвращением на лице.

Коллеги закончили работу с ценниками, но работа с ярлыками только начиналась. Некоторые из них были опаснее других. Красавчик-композитор. Ублюдок-убийца, посмевший вернуться. Нора уже успела услышать и про Камиллу-проститутку, шлявшуюся по ночам на вечеринки, и про отвратительного-отца-Урмаса, допускавшего это, и про бесхребетную полицию. Единственными достойными в городе людьми были те, кто это говорил. Уж они-то воспитали бы свою дочь правильно и раскрыли бы убийство. И всё остальное тоже сделали бы на высоте.

Недосягаемой для остальных, простых смертных, таких же, как они, если взглянуть не через окуляр осуждения и сплетен.

Нора понятия не имела, почему Камилла пошла на вечеринку, а Урмас ей это позволил. У них наверняка были свои причины. Милый композитор мог оказаться абьюзером, а отсидевший свой срок Магнуссен мог исправиться и никогда больше не причинить никому вреда. Полиция могла работать не покладая рук, просто они этого не видели. Могло быть тысяча причин на то и на это, и Нора не знала, зачем вообще судить других так поспешно, так напоказ, буквально захлёбываясь слюной от радости. Но одно она знала точно. То, что она сегодня почувствовала, было настоящей неожиданностью.

Впервые за всё время работы в магазине Нора ненавидела своих покупателей.

16

Она бежит по лесной тропке, затем бросается в сторону, чтобы уйти от преследования, перепрыгивает через толстые корни деревьев, молясь о том, чтобы не споткнуться и поскорее выбежать на шоссе, но это не помогает. Она падает, разбивает колени о коряги, поднимается, бежит снова. Она довольно спортивна, поэтому не задыхается, но от бега взмокла под пуховиком, надетым не совсем ещё по сезону. Она не любит мёрзнуть, поэтому носит его с сентября, но сейчас он давит на неё непомерным грузом, сковывает движения, ей хочется сорвать его, сбросить оболочку.

Вырваться из кокона, взлететь бабочкой, улететь, исчезнуть с глаз.

Бирюзовая шапка зацепляется за ветку, и ей кажется, что преследователь схватил её; она кричит, вырывается, шапка остаётся на холодной земле. Яркое пятно на жёлто-серой листве утром привлечёт чьё-то внимание. Теперь у неё действительно сбивается дыхание; сзади хрустят ветки, и она бросается прочь, от ужаса потеряв ориентацию, не ведая, что бежит не к шоссе, а обратно к пляжу. Хотя даже если бы она выбежала на шоссе, в такое время всё равно никого бы там не встретила. На открытой местности её догонят быстрее.

На открытой местности пляжа её действительно догоняют. Преследователь запыхался в разы сильнее жертвы, но им так же, как и ею, движет страх, и именно страх поддаёт в кровь небывалый в его жизни выброс адреналина.

Она спотыкается, когда он хватает её за капюшон, падает на колени, взрывая песок. Он замахивается и бьёт её по голове. Один раз. Этого достаточно.

Этого недостаточно.

Что бы ни произошло дальше, гематомы, экспертиза и весь город говорят об одном: Камиллу Йенсен задушили. Сжимали пальцами её тонкую шею до тех пор, пока не выжали из неё всю жизнь без остатка. Вдавливали голову в мягкую холодную ткань пляжа так сильно, что осталась вмятина. Песок в её чёрных волосах до конца не вымоется даже в морге.

Уже стемнело, но Аксель не хотел включать фонарик. У Камиллы-то фонарика наверняка не было, а если и был, она не смогла бы им воспользоваться. Полицейские ленты, опоясывающие «Ракету», развевались на ветру, место преступления не охраняли, по крайней мере ночью, потому он и рискнул сюда пробраться. Аксель ходил по пляжу почти в темноте, впитывая запах, звуки, зловещие оттенки пейзажа, декораций предсмертного побега. Всё его существо было сосредоточено на убийстве Камиллы. Её чувствах. Её страхах. Её смерти.

Если бы Ритта знала, о чём он думает, она бы здорово испугалась.

17

Сфинкс сидел дома в темноте, не рискуя включать свет. Он думал об Осирисе и о том, что он для него сделал. Осирис для него. И он для Осириса. Этот многолетнее ожидание истощило его, но теперь всё должно было измениться. Не Сфинксу судить, правильно ли он поступил. Его мнение не имело значения. Он поучаствовал в том, что редко выпадает смертному, и ему хотелось бы рассказать об этом, показать миру, что такое возможно, поделиться своим необыкновенным опытом. Но он не мог. Ритуал отверзания уст, всегда вселявший в него какую-то тревожность, в его случае являл противоположность. Ему нельзя было об этом говорить; его уста были замкнуты, запечатаны тайной. Возможно, навсегда. Или пока Осирис не подаст ему какой-нибудь знак.

Может быть, они вообще никогда больше не увидятся.

В последующие дни он не раз вернётся к обдумыванию своих поступков, неизменно задаваясь вопросом: а был ли у него выбор?

И если был, в своём ли он уме, раз поступил так, а не иначе?

Через два дня после событий на пляже Сфинкс пройдёт мимо старушек-проповедниц, стоящих со своими брошюрками о Боге. Они никогда не навязывались, просто предоставляли возможность завести разговор и проникнуться темой. Сфинкс нередко встречал их, почти никогда не замечая, но в этот раз всё было по-другому. Он просто шёл мимо, когда его слух уловил одну из реплик говорящих между собой старушек. Сфинкс прошёл ещё несколько метров, прежде чем до него дошёл смысл сказанного. Но больше всего его поразила интонация.

— А Иисус? Взял на себя грехи наши…

Она говорила так, словно это был её сосед. Словно это было что-то само собой разумеющееся, обыденное, бытовая сценка из жизни. С интонацией, присущей скорее фразе типа А Кая-то? Выскочила замуж… или А мой-то? Поклеил новые обои…

Он не мог понять, как это возможно. Сфинкс никогда не осмелился бы сказать ничего подобного об Осирисе. Этот уровень почти что побратимства претил ему и, к счастью, был недостижим. Если так эволюционирует религия, а Осирис и Исида с младенцем Хором, это, несомненно, прообраз Бога и