Найди меня в лесу - Алиса Бастиан

Как и у Норы со слухом.

— Серьёзно? — она бесшумно поставила свечу на стол, повернулась к матери. Ткань юбки, касающаяся запястий, вдруг показалась колючей.

— Может, хоть это вывело бы тебя из анабиоза.

Нора улыбнулась. По-настоящему, не как обычно улыбалась матери.

— А мне жаль, что он не убил тебя. Вот это как раз было бы логично.

— Ты же знаешь, как я ненавижу корицу, — вздохнула мать, глядя на свечу на столе, словно пропуская её слова мимо ушей. — Никакого уважения к старости.

В прошлый раз мать была в восторге от точно такой же свечи, так что Нора едва не подралась за последнюю на полке. Но сегодня ей не захотелось швырнуть чёртов сувенир в старуху. Не захотелось выдернуть шнур телевизора из розетки, чтобы он упал за тумбу, и она мучительно долго пыталась бы его оттуда достать, не желая унизительно звать на помощь. Не захотелось высказать ей всё, что она думает. Она уже сказала правду, и это оказалось легко.

Она полностью владела собой.

Телефон вроде бы заряжала, только вот батарея опять садится, долетело до Норы. Она посмотрела на почти разорванный провод зарядки, фыркнула и вышла, оставив мать разбираться со своими неполадками. Пройдя по коридору, Нора услышала звук работающего телевизора и всхлипывания. Дверь в одну из комнат была открыта. Нора знала, что в этой комнате живёт старая Грета Йенсен, которой было уже под девяносто. Живёт, конечно, громко сказано, но она ещё соображала, а это было главным. Она давно её не видела и даже забыла о её существовании, но сейчас, стоя в проходе, не могла заставить себя идти дальше. Грета не замечала Нору, а если бы и повернула голову, не смогла бы различить её подслеповатыми глазами сквозь слёзы. Она смотрела только в телевизор, сидя слишком близко к нему, словно пытаясь приблизиться к чему-то за той стороной экрана. В новостном сюжете рассказывали о Камилле.

Нора смотрела на прабабушку убитой девочки, уже не всхлипывающую, а рыдающую взахлёб, и чувствовала, как у неё разрывается сердце. Каждая слезинка из океана слёз, который Грете Йенсен ещё предстоит выплакать, каждый горестный стон потери, вырывающийся из её груди, каждое движение морщинистого лица, сморщившегося ещё больше от невыносимой скорби, говорили о любви. Грета любила Камиллу всей душой, и это было видно. Между ними была настоящая связь, которую кто-то оборвал, оставив Грету гнить в доме престарелых с осознанием того, что она пережила любимую правнучку. Нора отвернулась, не в силах смотреть на её горе. Плакала бы так её мать, узнав, что убили Нору?

Ответ она знала.

Нора вышла на улицу, вдохнула холодный осенний воздух, прочищающий лёгкие и голову. Почувствовала, что в глаз что-то попало, достала зеркальце. И только тогда, увидев в отражении свои слёзы, поняла, что плакала вместе с Гретой, оплакивая всех тех, кто был любим и ушёл слишком рано, и всех тех, кто любим не был и по кому никто не проронит ни слезинки.

13

Он лежал там, в снегу, и смотрел на шоссе. Ни одна проезжавшая машина не остановилась. Может, потому что не видели, что кто-то лежит в сугробе. Может быть, потому, что видели, кто там лежит. Голова Сфинкса была повёрнута к дороге, и он смотрел на неё, ожидая своего конца, не желая закрывать глаза раньше времени, не желая сдаваться, хотя тело его сдалось уже много часов назад. Когда кто-то проходил мимо, Сфинкс нашёл в себе последние силы застонать, привлечь к себе внимание. Лучший момент в его жизни — люди подошли к нему, поняли, что ему нужна помощь, и спасут его — быстро превратился в худший. Они просто брезгливо бросили его подыхать, пошли дальше, тут же выкинув его из головы. Сфинкс никогда не узнает, кто это был. Может быть, он будет каждый день встречать их на улице. Может быть, они умрут раньше, чем он. Но если до этого момента Сфинкс ещё был наполовину жив, то теперь ледяная корка покрыла его изнутри, заморозила сердце, душу, желание жить. Он был просто ничтожеством, пьяным мусором, которого бросили умирать, даже не дав ему шанса. Он был никем. Он был трупом. И эта была не та смерть, которую Сфинкс себе представлял. Внутри он умер раньше, чем снаружи. Теперь дело было за парой часов, но Сфинксу было уже всё равно. Он закрыл глаза, позволив ресницам смёрзнуться от влаги. Последнее, о чём он подумал, прежде чем вьюга замела его полностью: снежная гробница — не так уж и плохо.

Его спас Осирис. Это точно был он, просто в другом обличье. Сфинкс не мог понять, что подвигло его проявить милосердие. После того как все подписали ему приговор, — не мог. Но что-то с этим человеком было не так. В этом теперь и заключалась проблема Сфинкса: он думал, что те люди были правы, а человек, спасший его, совершил ошибку. Он так ему и сказал, за что получил настоящий подзатыльник. Первый в его жизни. Человек, подаривший Сфинксу новую жизнь, хорошенько его треснул. Чтобы Сфинкс пришёл в себя. И перестал самоуничижаться. Осознал, что жизнь бесценна, а шанс её спасти выпадает далеко не каждому. Сфинксу такой шанс однажды выпадет, но он к тому времени окажется слишком слаб, чтобы его использовать.

Осирис сказал, что ему ничего от него не нужно, что Сфинкс ничем ему не обязан. Что это город, бросивший его умирать, должен ему пару десятков лишних лет. Сфинкс так не считал. Дело было не в городе или равнодушии людей, а в нём самом. В его бесполезности, болезности, бесперспективности. Но снова разубеждать Осириса он не решился. Пока Сфинкс возвращался к жизни в жилище спасителя, давшему ему время и возможность прийти в себя, обеспечив его всем необходимым, он наполнился безграничной любовью не только к Осирису, но и ко всем его родственникам, живым или мёртвым, его родителям и детям, дедушкам и внукам, прабабушкам и правнукам, жёнам и любовницам, братьям и сёстрам, бывшим и будущим, случившимся и несостоявшимся. Он мало что о нём знал, но отныне ему поклонялся. Ему и всем, кого коснулось его величественное сострадание.

Он не судил тех, кто бросил его, просто потому что это было не в его характере. В Древнем Египте иногда судили и мёртвых, так что при желании у него для этого будет полно времени. А вот что было в его характере —