Люблю, мама - Илиана Ксандер

– Ты же не против общего номера, Снарки?

Я быстро сглатываю. Вроде и неловко – но, с другой стороны, сколько раз я ночевала у Эй Джея на диване?

– Не против. С двумя кроватями, да?

– Само собой, – ухмыляется он.

Я так рада и взволнована, что едва притрагиваюсь к пицце, заказанной ЭйДжеем, пока мы обсуждаем логистику и детали поездки.

Домой я возвращаюсь лишь поздним вечером. И никак не могу уснуть. Всю ночь ворочаюсь в постели, гадая, как пройдет путешествие.

Может, оно будет провальным и мы ничего не откопаем.

А может – отыщем человека, знавшего мою мать. Знавшего ее до того, как она стала знаменитостью. До того, как обрела независимость и богатство. Человека, который был с ней, когда она проходила через ужас, навсегда изменивший ее жизнь.

24

ЭйДжей заезжает за мной в семь утра.

– Ничего себе преображение, – замечает он, когда я усаживаюсь в машину.

Закатываю глаза. Да ну его.

Я сегодня практически без макияжа. Во-первых, не хочу, чтобы на меня глазели в аэропорту. Во-вторых, на случай если мы будем говорить с кем-то знавшим маму, мне лучше выглядеть дружелюбно. Готский макияж точно не придает дружелюбия, тем более в глазах пожилых людей. Вместо худи на мне рубашка с длинным рукавом, кардиган на пуговицах и джинсы. На всякий случай я еще сунула в рюкзак парку.

План у нас простой.

До приюта Келлер полтора часа езды от города, где мы приземлимся. В аэропорту арендуем машину, проедем на ней до приюта (или того, что от него осталось), а потом проделаем двухчасовой путь на запад, к дому заведующей хозяйством. Тем же вечером вернемся в город, переночуем в мотеле и на следующее утро улетим.

На улице еще сумерки и слишком тепло для середины октября. По дороге в аэропорт мы останавливаемся на заправке залить бензин и купить что-нибудь на перекус. Аэропорт за пределами города, у нас достаточно времени на дорогу. Поэтому мы задерживаемся перед игровыми автоматами минут на десять. ЭйДжей фанат олдскульных игр и никогда не упускает возможности поиграть, если видит автомат.

Когда мы выходим, перед заправкой полно народу. Одни заливают бензин, другие выгуливают собачек. Семья из пятерых человек перекладывает сумки и чемоданы в своем универсале, набитом по самую крышу, рядом с машиной ЭйДжея.

Я в восторге от предстоящего приключения. Мама много разъезжала по книжным турам, но редко брала меня с собой. Я никогда не бывала за границей и вообще мало путешествовала – разве что иногда отправлялась во Флорида-Кис с родителями или бабулей с дедом. Это было сложно назвать путешествием.

Поэтому сейчас я ликую.

Пожилая чета, припарковавшаяся по другую сторону нашей машины, улыбается нам с ЭйДжеем; они спрашивают, как у нас дела. Похоже, супруги решили, что мы пара. На секунду мне хочется, чтобы так оно и было, но потом я смущенно отгоняю эту мысль.

– Погоди, – говорит ЭйДжей, когда я открываю пассажирскую дверцу, готовясь садиться.

Гляжу на него и замечаю, как его глаза сверлят нечто в машине.

– Что? – Прослеживаю его взгляд, и у меня отваливается челюсть.

На моем сиденье лежит конверт.

Торопливо оборачиваюсь проверить, не смотрит ли на нас кто. Но поблизости только та семья с универсалом, в который они погрузили, похоже, все содержимое дома.

ЭйДжей в тревоге смотрит на меня.

– Ты запирал машину? – спрашиваю я.

Его молчание говорит красноречивее слов: похоже, пока мы ходили на заправку, машина стояла открытой.

Наклоняюсь поднять конверт; не надо быть экстрасенсом, чтобы угадать, что на нем написано.

От фаната № 1. ХОХО

25

– «Но» что?

Торопливо переворачиваю страницу, чтобы увидеть продолжение, но его там нет. Его там нет!

– Блин!

ЭйДжей выхватывает письмо у меня из рук.

– Дай посмотреть.

Мысли вихрем кружатся у меня в голове.

Кто-то постоянно следует за нами, и это жутко – что тут скажешь. Но еще страшней то, что мама планировала нечто ужасное. Мне отчаянно хочется узнать, что именно, но этот садист-фанат, отправляющий мне письма, знает, как держать меня в постоянном напряжении.

Наконец на меня снисходит еще одно озарение. Может быть, самое важное.

– Последнее письмо написано в настоящем времени, в отличие от остальных, – говорит ЭйДжей, озвучивая мою мысль. Он отрывается от страницы и протягивает ее мне.

– Правильно. А это означает, что мама писала эти письма будучи беременной.

Это важно само по себе: письма были написаны, пока она была беременна мной. До того, как они с отцом сделали нечто ужасное, хоть я и не знаю, что именно. И произошло это двадцать один год назад.

– Черт, – выдыхает ЭйДжей, с подозрением оглядывая парковку.

– Да уж. И это не последнее, потому что…

– «Но…» – подхватывает ЭйДжей.

– Да, оно заканчивается посреди предложения. Нам еще предстоит узнать, что произошло.

– Ладно. Узнаем, когда вернемся.

Он выруливает с парковки и везет нас в аэропорт. Я любуюсь дивными красками осени, но настроение у меня мрачное. От одной мысли, что мы едем туда, где маме в детстве было плохо, у меня все переворачивается внутри.

Но выбора нет: иногда, чтобы понять настоящее, надо заглянуть в прошлое.

И у меня такое чувство, что мамино прошлое было ужаснее, чем я могу себе вообразить.

26

– Прекрати трястись, – говорит ЭйДжей, глянув на мои колени.

– Я не трясусь.

Он качает головой, расстегивает ремень безопасности и включает свой мобильный телефон. Самолет уже подъезжает к зданию аэропорта.

Да, я дрожу от нетерпения и ничего не могу с собой поделать. Приют Келлер закрылся пятнадцать лет назад, и я сомневаюсь, что, увидев его, смогу понять, каково маме было там расти. Тем не менее я сильно нервничаю.

«Добро пожаловать в Небраску!» – гласит транспарант возле выхода из аэропорта.

Такое чувство, что я снимаюсь в каком-то мрачном триллере. Мама никогда не распространялась насчет своего детства в приюте. «Не о чем рассказывать, – говорила она. – Мы с твоим отцом немало потрудились, чтобы тебе не пришлось жить так, как жила я».

Обычно за этими словами следовал многозначительный взгляд.

Теперь все встает на свои места. Мне всегда казалось, что родители не хотят быть вместе – собственно, даже не особо ладили, но были повязаны, как воры, и что-то удерживало их вдвоем.

Наконец-то я начинаю понимать, в чем было дело. После анонимных писем