Люблю, мама - Илиана Ксандер

На улице уже стемнело, и я зажигаю свечу, выключаю свет и решаю писать не на компьютере, а в новеньком блокноте, который вытаскиваю из ящика стола вместе с ручкой. Усаживаюсь поближе к свече.

Понятия не имею, что собираюсь написать. Внезапно мне приходит мысль обратиться к маме и рассказать ей о своих чувствах. По крайней мере, на бумаге – вместо тех озлобленных стычек, которые обычно случались между нами.

Уже поздно; в моей студии темно и тихо. Огонек свечи подрагивает, тени пляшут на чистой белой странице передо мной.

Глупо, знаю, но будем считать это терапией.

Я улыбаюсь, когда пишу первую строчку:

Дорогая мама…

Мне так много хочется ей сказать, объяснить, что я чувствую, спросить, что она чувствовала тогда. Я хочу услышать ее голос. Все писатели такие – говорят с нами через бумагу.

Вот только она не напишет в ответ. Никогда.

Эта мысль внезапно настолько меня поражает, что внутри все сжимается.

Улыбка пропадает с лица. На грудь ложится тяжесть. Глаза щиплет.

Сначала я думаю, что надо бы принять мои таблетки. Но нет, дело тут не в болезни. Это не припадок. Я действительно скучаю по маме.

Слезы брызжут из глаз и текут по щекам. Из груди вырывается первый громкий всхлип.

Мама, я скучаю по тебе…

Двадцать один год мы прожили вместе, а я совсем не ценила ее.

Несколько букв – и я наконец дала волю скорби.

21

Зажмуриваю глаза, стараясь удержать рыдания.

Я так и стою возле двери в свою квартиру, где нашла очередное письмо, подсунутое через щель. Второе за три дня. И самое длинное. Я пока прочла лишь первую часть.

Жадно глотаю слово за словом. Каждая буква причиняет мне боль.

Взрослея, я редко замечала в моей маме потаенную нежность. Спроси меня кто-нибудь месяц назад, пока мама была жива, я бы горько ответила: «Никогда. Она никогда не была нежна со мной».

Но тогда во мне говорил гнев, вскормленный годами сопротивления.

Мама могла быть ласковой. И бывала, неоднократно.

Помню мой шестнадцатый день рождения, когда она узнала, что я тайно встречаюсь с парнем. И ужасно разозлилась.

«Не вздумай раздвигать перед ним ноги», – рявкнула она.

Но позднее тем вечером мама постучалась в двери моей спальни, присела ко мне на кровать, хоть я и отвернулась, и сказала нечто поразившее меня: «Иногда самые мелкие события в жизни, такие незначительные, что мы их даже не замечаем, меняют нас коренным образом».

Она говорила так же, как писала, с глубокой грустью и мрачным подтекстом, словно предупреждая меня.

Она выглядела старше без своего обычного макияжа. И грустней. От нее пахло вином после праздничного застолья. Она улыбнулась, но улыбка была невеселая. Но и не та ее ледяная, отработанная за долгие годы.

«Помни, ты очень красивая, – сказала мама тогда. – И умная, Маккензи. Это опасное сочетание. Учись пользоваться им, или однажды оно тебя уничтожит».

Вот так вот.

В ее предупреждении как будто таилось ожидание надвигающейся катастрофы.

Но потом она снова улыбнулась, взяла мое лицо в ладони и поцеловала в щеку. Не отстранилась сразу, а посидела еще, щекой к моей щеке, и сказала:

«Красота и талант могут оказаться как благословением, так и проклятием. Яблочко от яблоньки недалеко падает».

При этом воспоминании по щекам у меня потекли слезы. Только теперь мне стал понятен смысл ее слов.

Но меня тревожит одна вещь. Она упоминала, что начала писать фэнтези для меня. Но если прочесть сборник ее фэнтези-сказок, становится ясно, что они не предназначены для ребенка. Они жуткие. Мрачные. И жестокие. Вот почему мне кажется, что в жизни моей мамы произошло нечто превратившее ее волшебную сказку в фильм ужасов.

Я перехожу ко второй части письма. По крайней мере, начинается оно на задорной ноте:

Цветочек, твоя бабка – сука.

22

– Ну ничего себе, – говорит ЭйДжей, возвращая мне письмо и откидываясь на спинку компьютерного стула.

Он отсутствовал четыре дня, и я измучилась без него. Хотя ни за что в этом не признаюсь.

Подбираю под себя ноги, устраиваясь поудобнее в кресле, которое он подтащил к столу.

– Думаешь, она сошла с ума? Мама?

– Честно?

Я не отвечаю, только выжидающе на него смотрю.

– Ее романы были мрачными. Очень-очень мрачными. – ЭйДжей поднимает брови, как бы подчеркивая свои слова. – Только вспомни, что вытворяли ее героини. Миссис Каспер… Ну она была похожа на человека, который мог бы… – Он откашливается. – Слушай, не путайся, но она была похожа на человека, у которого есть опыт. Понимаешь, о чем я?

Вот она – правда, в которой семья и друзья никогда не признаются. Что мама часто бывала не в себе. И это весьма тревожно.

– А что, если… – Осознание приходит ко мне так внезапно, что я едва не начинаю смеяться. Удивительно, как я не подумала об этом раньше. – Что, если у мамы было биполярное расстройство?

Брови ЭйДжея взлетают вверх.

– Похоже на правду, да? – спрашиваю его.

Он кивает, не сводя с меня глаз.

– Более чем.

– Может, у нее было расстройство личности. Расщепление.

– Вау! – ЭйДжей ошеломленно на меня таращится.

Я мысленно возвращаюсь к письмам.

– Как по-твоему, она могла все это выдумать? То, что сказано в ее письмах?

– Не-а.

– Ну а вдруг?

ЭйДжей явно в шоке.

Выдыхаю сквозь выпяченные губы.

Мне никогда не приходило в голову, что, будучи отличной писательницей, она могла выдумать что угодно и выдать за правду. Будь у нее вдобавок психическое расстройство – тем более. Но я ни разу не слышала, чтобы мама упоминала об этом. Ни она, ни отец.

– Мне иногда кажется, что я схожу с ума и… да, делаю безумные вещи.

Но когда я встречаюсь глазами с ЭйДжеем, он смотрит на меня не как на сумасшедшую. А как на человека, только что открывшего страшную правду.

– Почему она не отдала мне эти письма раньше? – обращаюсь к нему.

Он запрокидывает голову и разглядывает потолок.

– Может, она собиралась, и тут… произошел несчастный случай.

– То есть она могла не закончить свои письма?

– Не