Люблю, мама - Илиана Ксандер

Он хихикает.

– Искушаешь, Снарки?

– Думай как хочешь, ЭйДжей. – Я рада, что он не видит, как я заливаюсь краской. – Позвоню тебе завтра после лекций.

Но завтра слишком далеко.

Всю ночь я ворочаюсь в постели, воображая, как кто-то стучится в мое окно, хотя моя комната на втором этаже. Представляю, как моя мать поджигает сарай: ее красивое лицо кривится в злорадной усмешке, а в глазах отражаются пляска теней и языки пламени. Вот она, как героиня «Зова волчицы», точит нож, напевая колыбельную своей нерожденной дочери, а потом колыбельная сменяется детской страшилкой, а острый нож вонзается в живую плоть, и кровь льется сначала тонким ручейком, а потом бьет струей, и я просыпаюсь, тяжело дыша, в холодном поту.

За окном светло. Дождь прекратился. С тяжело бьющимся сердцем я вытираю со лба пот и тянусь за телефоном.

Девять часов.

Черт подери! Я опаздываю на первую лекцию.

Выбираюсь из кровати и бегом несусь в ванную. Десять минут спустя, в джинсах, худи и кедах, выскакиваю из дома.

На улице холодно, и я успеваю продрогнуть, пока добегаю до машины. Полтора часа спустя заруливаю на университетскую парковку. На лекцию я опоздала, поэтому решаю ее пропустить.

Не спеша иду по кампусу. И вдруг мне бросается в глаза гигантский баннер с маминым лицом.

В память Е.В. Ранш

Еще три баннера возвещают, что недавно отремонтированная Жемчужная аудитория в западном крыле вскоре будет переименована в аудиторию Е.В. Ранш в память о знаменитой писательнице.

Ну и дела…

Оставшийся час провожу в кафе на втором этаже, проверяя почту в своем ноутбуке. Одно из писем – копия баннера с объявлением о торжественной церемонии памяти Е.В. Ранш, которая должна состояться через две недели.

Выдающиеся спикеры, включая мужа автора, Бена Каспера.

Боже, ну зачем там отец?

Я скрежещу зубами. Как так вышло, что я не в курсе? Наверняка это была идея Лаймы Рот или одного из маминых пиарщиков. Постараюсь найти предлог, чтобы не пойти.

Вторая лекция проходит спокойно, если не считать Алекса, который очень некстати присутствует на большинстве моих лекций и повсюду болтает о моей матери. Если внимательно перечитать ее книги, вероятно, можно найти кое-какие идеи, как избавиться от него, потому что в этом семестре он слишком часто действует мне на нервы.

От этой внезапной мрачной шутки у меня сжимается сердце. Я не хочу быть на нее похожа. И эти мысли – они не мои. Раньше не были моими. Пока я не начала читать страницы из ее дневника.

После лекции сразу звоню ЭйДжею.

– Все еще по уши в соплях, – хрипло говорит он.

– Я сейчас приеду.

– Ты тоже заболеешь.

– Не заболею. Я привезу письма. И ты поможешь мне кое-что поискать в интернете.

– Ты не очень-то хорошо слушаешь, да, Снарки? – усмехается он, но голос у него беззлобный, и никакого упрека в нем нет.

– Как-нибудь сама решу.

– В таком случае не забудь принять таблетки, что тебе прописали, прежде чем ехать, ладно? Потому что ты, похоже, пропускаешь их уже бог знает сколько дней.

Я улыбаюсь. ЭйДжей – единственный, кто заботится о моем здоровье.

Час спустя я затаскиваю большой пакет по лестнице в его квартиру. Там моя гуманитарная помощь – куриный суп с лапшой, его любимые жареные вонтоны из соседней кафешки, порошки от простуды, пастилки от кашля, чай – уверена, дома ЭйДжей ничего подобного не держит – и лимон, купленный в супермаркете.

Он открывает и впускает меня в квартиру; изучив его несчастное лицо и распухший красный нос, я волоку пакет на кухню. ЭйДжей следует за мной и с любопытством наблюдает за тем, как я распаковываюсь.

– Ты как следует умылась, – замечает он.

– Я тебя сейчас стукну, – предупреждаю я.

ЭйДжей имеет в виду мое лицо. Утром у меня не хватило времени на макияж, и я выскочила из дома ненакрашенная. Он только что процитировал мою мать, а я терпеть не могла, когда она говорила «умойся как следует», как будто без этого я выглядела уродиной.

– Где письмо? – спрашивает ЭйДжей, шмыгая носом, пока я разбираю пакет.

– Сначала поешь, потом покажу.

– Хорошо, мамочка, – говорит он с легким упреком, но когда я разогреваю суп в микроволновке и наливаю ему в тарелку, послушно садится за кухонный стол и с аппетитом хлебает лапшу без всяких возражений. Ничего удивительного: в холодильнике у него только остатки черствой пиццы, газировка, пиво и спортивные напитки.

Пока я завариваю чай, ЭйДжей заинтересованно на меня косится.

– Чего? – спрашиваю я. – Не хочу, чтобы ты все время кашлял. Тогда придется сидеть от тебя подальше.

– Правда? – усмехается он.

– Правда.

– Значит, я тебе нужен?

– Естественно.

– Ну тогда у меня для тебя кое-что есть.

– И что же?

Он откидывается на спинку стула.

– Мой приятель прислал то дело.

– Какое дело?

– Материалы расследования пожара в сарае.

Я застываю на месте.

– Когда? Почему ты мне не сказал?

– Подумал, ты попросишь их переслать, а мне хотелось прочитать их с тобой вместе.

Я щурюсь на Эй Джея, но он опять расплывается в улыбке, и мое сердце тает. Вот же хитрюга!

– И где оно? – требовательно спрашиваю я.

– Э, полегче, – успокаивает он меня с самодовольным выражением. – Я сначала доем, хорошо? Потом прочитаем письмо, а потом вместе посмотрим дело.

Мне хочется его придушить.

Наконец ЭйДжей доедает суп, принимает порошок, который я принесла, а потом отпивает горячего чаю, который я заварила. Он выглядит уже получше. Или мне так кажется и я выдаю желаемое за действительное.

– Благодарю, доктор Каспер, – поддразнивает меня он.

Я достаю из сумки последнее письмо. ЭйДжей читает его без особых эмоций, с лицом неожиданно серьезным и сосредоточенным. Закончив, взлохмачивает волосы и с жалостью смотрит на меня.

Терпеть не могу гребаную жалость!

Но я понимаю, что адресовалась она не мне, когда ЭйДжей говорит:

– Кенз, мне кажется, твои родители – страшные люди.

19

– Ладно, и кто этот Джон? – первым делом спрашиваю я.

– Парень, который учился с твоей мамой? – предполагает ЭйДжей, усаживаясь на свой компьютерный стул, пока я устраиваюсь в кресле, которое он опять подтащил к рабочему столу.

– Про учебу тут ничего не сказано. Он работал в кофейне. Может, позвоним туда и спросим?

– С ума сошла? Про человека, который работал у них двадцать лет назад? Кто вообще такое помнит? Кофейня наверняка давно перешла другим людям. Не факт, что это все еще кофейня. И не факт, что он работал официально. И мы даже не знаем его фамилию. Ничего не выйдет, Снарки. Уж извини.

– Ты прав. – Я чувствую себя