Люблю, мама - Илиана Ксандер

простенького блокнота, какой можно купить в любом канцелярском магазине. Почерк опять более-менее ровный, но текст совершенно бессмысленный. Одни и те же слова повторяются раз за разом, как мантра.

– Это кровь? – шепчу, замечая темно-бордовые пятна на листке.

Поворачиваюсь к ЭйДжею и вижу в его глазах ту же растерянность, от которой у меня мурашки бегут по коже.

– Что это вообще означает? – спрашивает он.

– Я не уверена, но может, это мамин следующий роман, который она обсуждала с Лаймой? Рабочее название было «Острые зубы».

На мой телефон приходит уведомление с главных ворот. Выхватываю трубку из кармана и вижу, что в ворота въехала машина.

– Черт! Это папа! – бросаю ЭйДжею. – Хватаем все и бежим.

Начинаю спешно складывать блокноты и листки обратно в коробки.

– Ты хочешь их забрать? – ЭйДжей таращится на меня со смесью изумления и восторга.

– Да. Иначе заберет кто-то другой.

Мы хватаем коробки и спешим к двери, но тут я замечаю на стене фотографию с одного писательского мероприятия. Я никогда не обращала на нее особого внимания, но теперь мой взгляд останавливается на человеке, которого я определенно видела раньше. Замираю, уставившись на снимок.

– Кенз, идем! – торопит ЭйДжей, придерживая для меня дверь.

На снимке несколько десятков человек, стоящих в три ряда. Мама по центру, вокруг представители издательства с именными бейджами, все держат в руках томики ее бестселлера. Отец тоже там. И Лайма Рот. Узнаю нескольких человек из пиар-отдела.

В дальнем левом углу, из-за спин остальных, выглядывает мужчина. Тот парень, с которым отец поругался на похоронной службе.

Может, это ничего и не значит. Но в таком случае как этот человек проник на церемонию вручения национальной книжной премии, где вход строго по приглашениям?

17

Остаток выходных я провожу в доме родителей, решив вернуться в город в понедельник.

Дома тихо, если не считать бесконечных трелей домашнего телефона. Минна превратилась в нашу секретаршу – постоянно отвечает на звонки и записывает сообщения.

На улице дождь, осень вступает в свои права. Мне нравится, когда на улице пасмурно. Совпадает с настроением в маминых письмах.

Теперь я наверняка знаю, что они от мамы. Я взяла ее кожаный блокнот со второй рукописью и сравнила со страницами, которые получила, – бумага та же самая.

Все воскресенье я перечитываю мамино фэнтези, сравнивая с записками из третьей коробки и подчеркивая одинаковые фразы. Некоторые истории пугают меня до жути.

Есть один человек, который более-менее представлял, что творится у мамы в голове, и я решаю обратиться к нему.

В холле мама держала визитницу с карточками всех, с кем имела дело. Я нахожу нужный номер – номер ее психотерапевта. Звоню в офис, но никто не отвечает. Конечно, сегодня же воскресенье. Набираю номер срочной связи, и два сигнала спустя слышу знакомый голос доктора Пекоры.

– Мистер Пекора, здравствуйте, это Маккензи Каспер. Я дочь…

– Здравствуй, Маккензи. Что случилось?

Голос у него обеспокоенный, а может, недоумевающий. Знаю: то, что я собираюсь сказать, приведет его в еще большее недоумение, но мне нужны ответы.

– Все хорошо, насколько возможно. Наверное. Сама не знаю. Мне нужна ваша помощь, – говорю трагическим тоном, чтобы он понял неотложность вопроса. Он обожал мою мать. Надеюсь, он согласится помочь. – У меня вопрос, очень важный. Когда мама впервые обратилась к вам?

– Обратилась ко мне?

– Я имею в виду: когда начались ваши сеансы?

– Точно не скажу, Маккензи. А в чем дело?

– Мне надо знать. Я пытаюсь кое в чем разобраться и… это важно.

– Кажется, лет восемнадцать назад. Мне надо свериться с записями. Примерно в то время, когда ее первая книга стала мировым бестселлером.

– А у нее… были проблемы?

– Проблемы?

– Ну да, психические…

Он то ли хмыкает, то ли вздыхает.

– Ты ведь знаешь, я не могу это обсуждать. Ни с тобой, ни с кем другим.

– Ясно. – Я разочарованно выдыхаю. – Тогда сформулируем так. Вы были ее другом. Как вы считаете… слава изменила ее?

Повисает пауза, за ней следует новый вздох.

– Слава всех меняет. На Элизабет она обрушилась как лавина. Но… Как уже говорил, я не могу говорить о ее конкретном случае. Однако, должен тебе сказать, людей творческих исцеляет не психотерапия, а их искусство.

– Искусство?

– Да. Люди вроде твоей матери, вообще творческие личности, находят все ответы, все лечение в творчестве.

Я жду, что он скажет дальше.

– Правда, это палка о двух концах.

– Что вы имеете в виду?

– Этот же талант разрушает их.

Следует долгое молчание.

– Боюсь, больше я ничего сказать не смогу, – говорит он извиняющимся тоном. – Может быть, записать тебя на прием?

Едва удерживаюсь, чтобы не рассмеяться. Ну конечно, он пытается заарканить нового клиента… Прошу прощения, что побеспокоила его, и вешаю трубку.

Ясней ничего не стало.

Третья рукопись определенно выходит за рамки нормы. Мне уже кажется, что мамины темные фантазии были не просто фантазиями. Может, это и была ее суть. Потому и фанаты чувствовали к ней особую близость. Их темные извращенные умы видели в ее книгах то, что нормальные люди считали лишь плодом воображения.

Поздно вечером я раскладываю рукописи по коробкам и прячу в шкафчике в ванной, за полотенцами и ковриками. Когда-нибудь они будут стоить целое состояние – может, уже стоят, но я не хочу, чтобы кто-то еще их нашел. Я отвезу их в свою городскую квартиру и буду хранить там. Уверена, Лайма «Стерва» Рот с радостью прибрала бы их к рукам.

Когда я выхожу из комнаты, в доме темно и пугающе тихо. Отец куда-то отлучился. Минна на кухне, жарит курицу.

– Мистер Каспер сказал, что вернется к ужину, – объявляет она. – Готовлю его любимое блюдо.

– Сомневаюсь, что он станет есть. Наверняка обойдется жидким топливом, как обычно.

Минна с упреком косится на меня и качает головой.

Замечаю, что корзина с почтой переполнена. Ею всегда занималась мама. Отец явно не собирается брать на себя никакой ответственности.

Из чистого любопытства перебираю конверты. Письмо с избирательного участка на мое имя. Банковская выписка с моего счета, хотя на нем почти ничего нет. Счет от врача, адресованный моим родителям и мне. Вскрываю конверт и достаю оттуда рецепт на мои лекарства. Рву конверт в клочья и бросаю в мусорную корзину, то же самое делаю еще с двумя.

Горечь одолевает меня, будя неприятное ощущение в желудке. Интересно, сколько времени должно пройти, чтобы отец поинтересовался моим здоровьем? Это оборотная сторона жизни в семье знаменитости, у которой сколько угодно денег, но нет времени