Люблю, мама - Илиана Ксандер

– С каких это пор? – спрашиваю погромче.

Он выходит, с упреком прищурившись на меня.

– Я думала, это твой тип, – поддразниваю его.

– Правда? Так ты эксперт, Снарки?

Снова он переключился на Снарки. Кенз – для серьезных моментов. Когда он называет меня настоящим именем, это означает, что происходит нечто важное.

Мой телефон звякает: пришло уведомление от сигнализации главных ворот. Я включила уведомления после маминой смерти, когда временно переехала обратно к родителям. У нас камеры по всей территории плюс сигнализация в доме плюс сенсоры на главных воротах: никогда не знаешь, что придет в голову очередному безумному фанату. Мы живем так многие годы. Охранная система не раз пригождалась, когда маму сталкерили.

Проверяю запись с камеры и вижу, как отец уезжает на своей машине.

– Идем, – говорю я ЭйДжею, с нетерпением косящемуся на меня. – Время узнать секреты Е.В. Ранш.

14

Когда мы спускаемся вниз, входная дверь открыта, а парень в рубашке в клетку и джинсах выносит по нескольку букетов зараз.

– Привет, Маккензи! – обращается он ко мне.

– Привет, Ник!

– Соболезную насчет твоей матери.

Это племянник Минны. Через дверь я вижу его пикап, стоящий задом ко входу; кузов заставлен цветами. Минна помогает ему тащить букеты.

– Вы же не против? – еще раз спрашивает она, кивая на цветы.

– Конечно. Забирайте их. И да, – я подзываю ее поближе, – мы пойдем в мамин кабинет. Не говорите папе, ладно?

– Само собой. – Она заговорщицки мне улыбается.

Я нисколько не удивлена, что дверь в кабинет уже заперли. Просто чтобы убедиться в своей правоте, подхожу к островной маске и копаюсь в густой шевелюре, но ключа на его обычном месте нет.

Так я и знала.

– Но кое-кто проявил предусмотрительность, – мурлычу я, гордая собой, и достаю из кармана худи дубликат, который сделала этим утром.

В мамином кабинете темно. Портьеры цвета красного вина плотно задернуты.

– Закрой дверь и запри изнутри, – командую ЭйДжею, а потом иду к окну и раздвигаю портьеры, впуская дневной свет.

– Ух ты! – ошеломленно восклицает он.

При дневном свете кабинет выглядит почти нормально. Даже по-деловому, хоть и с готическим флером.

ЭйДжей никогда тут не бывал, и я даю ему время осмотреться.

Кабинет напоминает какой-то странный алтарь. Лампы под абажурами, старинные картины, деревянные панели с причудливой резьбой, плакаты с рекламой маминых книг. Одну стену целиком занимает массивный стеллаж из черного дерева с многочисленными полками и выдвижными ящичками. Он уставлен книгами и сувенирами, в самом центре – гигантский камин. Перед камином на ковре – кожаный диван и кресла. Справа мамин винтажный рабочий стол, слева – окно.

– Все это специальные издания или что? – спрашивает ЭйДжей, проводя рукой по полкам, заставленным многочисленными вариациями трех маминых бестселлеров.

– Ага. У нее их полный стеллаж. В основном издательские, профессиональные. Но есть и фанатские, в самодельных переплетах. Их присылали ей в подарок.

– Круто, – выдыхает ЭйДжей.

Я, может, и не поклонница моей матери как личности, но писательницей она была блестящей. Мне не нравится, когда меня сравнивают с ней, но, если быть честной, я не раз испытывала гордость, когда люди узнавали, кто я такая. Правда, это было много лет назад.

Оказаться в ее кабинете – все равно что побывать в старинном замке, хотя и слегка модернизированном. Толстые ковры. Черное дерево и сталь. Злоба, ненависть, желание – все, о чем она писала, – самые темные человечески эмоции нашли свое визуальное воплощение в устрашающих деталях этой комнаты.

– Хочешь маленькую экскурсию? – спрашиваю ЭйДжея.

– Еще как!

Подвожу его к гигантскому старинному сундуку. Понадобилось трое грузчиков, чтобы затащить сундук внутрь, когда мама его купила лет десять назад. Теперь он полон до краев.

– Это же?.. – ЭйДжей не договаривает.

– Именно. – Я киваю, поднимаю кованый язычок запора и открываю крышку.

В крови бушует адреналин, и руки чуть заметно дрожат. Мне никогда не позволяли прикасаться хоть к чему-нибудь в ее кабинете.

Верхнее отделение полно конвертов и писем: простых и на дорогой бумаге, в разных хитрых обертках – все это фанатская почта.

Я нажимаю на рукоятку, и верхнее отделение уезжает вверх, открывая остальное пространство сундука, заполненное разными сувенирами – естественно, тоже от фанатов.

– Блин… – ЭйДжей, снедаемый любопытством, приседает на корточки, и я следом за ним. Один за другим мы вытаскиваем из сундука причудливые артефакты и разглядываем их.

– Знаменитая банка с мочой? – ЭйДжей указывает на пакет с застежкой.

– Она самая. Только не спрашивай, зачем мама ее хранила.

– Может, как улику… – Он пожимает плечами. – Детективы сюда еще не добрались?

Я задумчиво на него смотрю.

– Тут слишком много всего. К тому же…

– К тому же у них нет доказательств, что несчастный случай был неслучайным.

– Именно.

Как ни странно, никто из детективов не разговаривал со мной о маме. По крайней мере, с тех пор, как бабуля выгнала одного из дома.

Примерно полчаса мы с ЭйДжеем перебираем пряди волос в маленьких пакетиках с записочками, странные игрушки, куклы ручной работы, похожие на мою мать и утыканные иголками. Вот красная земля из Намибии от одного фаната. Камни с вулкана в Исландии от другого. Коллекция старинных карт. Какая-то одежда. Старинный кинжал.

– Вау! – восклицает ЭйДжей, поднимаясь на ноги. Он в последний раз оглядывает содержимое сундука и поворачивается ко мне. – Ну ладно. Что мы делаем дальше?

Подарки от фанатов, конечно, очень увлекательные, но я знаю, что ЭйДжею не терпится приступить к обыску. Как и мне.

Я не знаю, с чего начинать, но в одном уверена точно: никто не запирает комнату, если не прячет в ней того, что не должны увидеть другие. А еще я уверена, что тайн моей матери было не занимать.

15

ЭйДжей медленно подходит к массивному стеллажу, занимающему всю стену, и дергает выдвижные ящики. Когда один не открывается, он дергает сильнее, но ящик заперт.

– У тебя есть от него ключ? – спрашивает он.

– Нет.

– Он должен быть где-то рядом.

– Думаю, мама хранила ключи от ящиков где-то в другом месте.

– Не-а, – возражает ЭйДжей, обходя стеллаж и нажимая на выступающие части. – Ей ведь надо было как-то добираться до их содержимого так, чтобы никто не узнал… Займусь-ка я вот этим. Если он заперт, там что-то важное.

Позволяю ему заниматься своим делом, а сама направлюсь к рабочему столу и усаживаюсь в мамино кресло. Выжидаю секунду, предполагая, что на меня нападет тоска, – нет, ничего подобного. Ситуация кажется сверхъестественной, и вместо слез на моем лице появляется улыбка: здесь мама писала свои книги. Из этого кресла я