Люблю, мама - Илиана Ксандер

ЭйДжей фыркает.

– Во-первых, не о чем спрашивать. То есть в письмах пока ничего не случилось. Может, и не случится. Во-вторых, похоже, твой папаша сам не был образцовым бойфрендом.

– Да уж…

– Кто знает, что еще он натворил… Сама посмотри – похоже, твоя мать ему мстила. Вспомни того парня, про которого он говорил, когда напился.

– Угу.

– Дай что ты собираешься сказать? Какой-то случайный знакомый твоей мамы… Или вот как: «Слушай, пап, а кто была та телка, с которой ты изменял маме в колледже? Точнее, та, про которую она узнала?»

Прикусываю нижнюю губу. Из уст другого человека это звучит еще хуже.

– Извини, Кенз. Просто… все очень запутанно.

Пытаюсь мыслить логически.

– Тогда кто такая Тоня?

– Хороший вопрос. В папке с делом куча материалов. Включая ее личные данные – я их поискал.

Сердито шиплю:

– И почему не сказал мне сразу?

– Потому что мы решили не торопиться. Короче, материалы дела – они вот тут…

Он разворачивается к компьютеру и открывает документ.

– Тоня Шаффер. Выпустилась из приюта в том же году, что твоя мать. И экзамены они сдавали одновременно. Кстати, она была беременна, когда уходила из приюта.

– Что?

– Ну да. Беременна. В медицинских данных указано, что она была на седьмом месяце, когда впервые обратилась в клинику.

– И где ребенок?

– Отдали на усыновление.

– Боже…

– По сути, с момента выпуска ее след теряется. Ни банковского счета, ни налоговых деклараций. Ничего. Правда, на нее была зарегистрирована недвижимость в часе езды от Олд-Боу.

– Судя по письмам, она жила в городе.

ЭйДжей пожимает плечами.

– Может, снимала… Об этом нигде не говорится. Но та недвижимость – бунгало на озере – принадлежала некоей миссис Кавендиш, которая перед смертью завещала его Тоне. Никаких связей между ними мне найти не удалось. Возможно, какая-то ее дальняя родственница.

– Она до сих пор живет там?

– Нет, в том-то и проблема. Через два года после вступления в наследство бунгало выкупило агентство «Загородная недвижимость». За довольно внушительную сумму. Очевидно, они собирались сдавать его туристам.

– Пожалуй.

– Оно до сих пор принадлежит тому же агентству. Но Тоня Шаффер исчезла.

– В каком смысле исчезла?

– В прямом. О ней нет никаких упоминаний. Никакой активности. Никаких соцсетей. Ни-че-го. Она как будто пропала с лица земли.

– Она не ходила в колледж в Олд-Боу или еще где-нибудь?

– Нет.

– И не работала?

– Официально нет.

– Ясно. А что насчет пожара?

– Уф! – ЭйДжей щелкает на другую папку на экране и открывает несколько документов. – Вот здесь… Здесь почти пятьдесят страниц.

– Надо все прочитать.

– Я сэкономил тебе время и прочел их сегодня ночью. – Он разворачивается и подмигивает мне. Определенно, с момента моего прихода ЭйДжей повеселел. Куриный суп творит чудеса.

– Мне было скучно, и я не мог уснуть. Приятель прислал сообщение в два ночи, что отправил письмо.

– И ты сунул в него нос, – усмехаюсь я.

– Именно. Так вот, пожар…Сейчас изложу тебе основные факты.

– Давай излагай. Не придется лишний раз напрягаться.

Он улыбается, не поворачиваясь ко мне, и начинает говорить, листая страницу за страницей документы на экране.

– Итак. Начнем сначала. Пожар произошел между одиннадцатью и двенадцатью часами ночи, в сарае в полумиле от приюта Келлер. Пожарные следователи установили, что источником возгорания был бензин из канистр, которые потом, обгорелые, нашли возле дверей. Поскольку его не разлили заранее, изначально огонь широко не распространился. Доказательства поджога были шаткими. Все выглядело так, – он переводит взгляд на меня, – будто канистра опрокинулась, бензин разлился и случайно вспыхнул.

– Случайно? От светлячков, что ли? – хмыкаю я.

– Так написано в деле. Может, кто-то, уходя, бросил спичку…

– Это и есть поджог.

– Пожалуй. Но, может, мальчишки баловались с петардами. Следствию не удалось доказать, что там находился кто-то, помимо жертв.

– Понятно.

– Два тела нашли возле двери, а одно – у дальней стены сарая. Судя по отчету, было непонятно, пытались они выбраться или отключились еще раньше. Поскольку трупы сгорели не полностью, коронер провел вскрытие.

– Господи…

– Ага. У всех троих в крови высокий уровень алкоголя. Следы лекарства, в большой дозе. Лекарство рецептурное, но его часто используют, скажем так, не по назначению.

– Значит, они напились и наглотались таблеток?

– Или их напоили. Теперь о подозрительном. Криминалисты нашли сбоку от сарая частично обгорелую палку.

Хмурю лоб в недоумении.

– И что?

– Да, она обгорела, и тут ничего подозрительного не было, но на ней оказались отпечатки пальцев, не совпадающие с отпечатками жертв. Эти отпечатки, по утверждению одного криминалиста, сохранились, потому что конец палки не обгорел, так как был прижат к чему-то. Криминалист предположил, что кто-то подпер палкой дверь сарая снаружи, а потом, когда огонь утих, убрал ее и выкинул.

Мне становится не по себе.

– То есть речь все-таки о поджоге?

– Ну следствие так и не пришло к окончательным выводам. Отчасти потому, что не было свидетелей, а у всех, кто знал ту троицу, имелось алиби. Включая, – он разворачивается ко мне, – Тоню Шаффер.

– Тоню?

– Ага. Нашу Тоню.

– А что насчет моей мамы?

– Элизабет Данн даже не допрашивали. Ее имя в расследовании не фигурирует. Да и с какой стати? О предшествовавшем нападении на нее данных нет. А без них она с жертвами никак не связана.

– А Тоня?

– А Тоня связана. Она встречалась с Брендоном, одной из жертв. В отчете сказано, что на обоих допросах она была безутешна. Тоня общалась со всеми тремя, но в тот вечер ее с ними не было. Ее местонахождение в ту ночь подтвердили две другие девочки из того же приюта.

ЭйДжей разводит руками.

– Это все. Дело закрыли с официальным заключением, что трое парней были ублюдками и, в общем-то, это заслужили.

Я недовольно морщусь, но ЭйДжей лишь пожимает плечами.

– Я прочитал все свидетельские показания. Ну учителей, соцработников… У всех троих была отвратительная репутация, множество жалоб от других воспитанников приюта. Один уже имел дело с полицией. Никто не стал бы по ним скучать. Никто их не оплакивал, за исключением Тони Шаффер.

– Слушай, – начинаю я, но ЭйДжей прикладывает палец к губам, веля мне помолчать.

– Она ни разу не упомянула о твой матери, когда ее допрашивали.

– Хм… Странно.

– Правда же? Даже не намекнула на нее. Если она так обожала Брендона и знала, кто это сделал, то почему не сдала твою мать?

– Непонятно.

Я беру последнее письмо и перечитываю.

«Самое страшное в разбитом сердце – это то, что иногда оно заставляет тебя творить немыслимые вещи».

– Вот, – указываю на эту фразу ЭйДжею. – Что это означает?

Он