Тайна кровавой ночи - Евгений Евгеньевич Сухов

свести счеты с жизнью у их родственницы отнюдь не имелось. Сенат, рассмотрев поступившую жалобу, принял решение повторно исследовать все обстоятельства смерти Марии Буткевич и вынести по сему делу решение, не подлежащее на сей раз сомнению.

Этот сенатский наказ был передан в департамент уголовных дел Московской судебной палаты и таким образом попал в производство к судебному следователю Воловцову. Иван Федорович принялся скрупулезно исследовать все обстоятельства дела, однако никаких зацепок, которые позволили бы рассматривать факт смерти Марии Буткевич как убийство, не находилось.

То, что женщина покончила жизнь самоубийством, выглядело неоспоримым фактом, при всем старании Ивана Федоровича найти хотя бы тонюсенький волосок, за который можно было бы потянуть и направить тем самым расследование в сторону убиения жертвы. Предсмертная записка ясно свидетельствовала о том, что Мария добровольно свела счеты с жизнью, а ее муж располагал неопровержимым алиби.

В процессе раздумий Иван Федорович внезапно вспомнил, что лет десять назад читал занимательную книжицу автора Семена Панкова, некогда тоже судебного следователя. Это был сборник криминальных повестей, одна из которых называлась «Убийство в городе Медведково». Сюжет разворачивался в тихом городишке Калужской губернии: мещанин по фамилии Радкевич убивает жену ножом в шею, мастерски инсценирует самоубийство и подделывает предсмертную записку, в которой она прощается с родными и надеется, что им удастся простить ее поступок. Сам же Радкевич устраивает себе на первый взгляд железное алиби.

Медведковское происшествие было пугающе похоже на то, что совсем недавно всколыхнуло Москву. Даже фамилия главного действующего лица повести мещанина Радкевича была созвучна фамилии мужа Марии Остаповны — Буткевича. И судебный следователь Воловцов предпринимает следующий шаг… Несмотря на то что почерк в предсмертной записке раньше не вызывал сомнений и считалось, что писала ее сама Мария Остаповна, Воловцов решил передать записку и образцы ее почерка на экспертизу. И не кому-нибудь, а лучшему ученику выдающегося ученого-криминалиста и основателя судебного почерковедения в России Евгения Федоровича Буринского. Ученика звали Иван Афанасьевич Шестаков, он был ведущим почерковедом Москвы.

Через непродолжительное время Шестаков представил следствию свое короткое заключение: «Мастерская подделка».

Иван Федорович повнимательнее присмотрелся к алиби самого Буткевича, которое после дополнительной проверки стало рассыпаться. Оказалось, что он в день гибели его супруги отлучался из мастерской дважды. И за это время вполне мог совершить злодеяние. Что и было доказано опытным путем, с недавнего времени ставшим называться следственным экспериментом. А якобы предсмертную записку он написал загодя и после убийства просто ее подложил.

А потом приступили к допросам. Николай Буткевич сломался на втором и дал признательные показания. Даже покаялся. Лил горючие слезы. Было ли это заслугой грамотного ведения допросов судебного следователя Ивана Воловцова или волею самого Буткевича — не столь важно. А значительным — или, скорее, удивительным — было иное: книги Семена Панкова и в частности криминальной повести «Убийство в городе Медведково» Буткевич никогда не читал и даже в глаза не видел. Николай Иванович Буткевич вообще не читал книг и газет, считая сие занятие совершенно бесполезным…

Словом, невероятные и удивительные совпадения случаются как в обычной жизни, так и в преступных деяниях. Но было ли настоящим совпадением то, что годовалого ребенка оставила в Александровском саду девица Марфа Хорькова и что там же оказался Коля Шиманов с Алевтиной Жгутовой?

* * *

Судебный следователь по особо важным делам Иван Воловцов сам отправился в полицейский участок Третьей полицейской части, где служил городовой низшего оклада Еремей Глызин, чтобы побеседовать с ним с глазу на глаз. Подобные беседы нередко проливают свет на обстоятельства, прежде остававшиеся темными и вызывавшие множество вопросов без ответов. Однако Еремей Иванович находился на обходе и вернуться должен был где-то минут через сорок, возможно, что и через час. Ну не ехать же обратно! И судебный следователь Воловцов, перекинувшись парой дежурных фраз с приставом участка, решил подождать. В минуты вынужденного ожидания человек неизбежно остается наедине с насущным — и с вопросом, как ему с этим насущным проживать дальше. Этим насущным было для Ивана Федоровича дело о двойном убийстве девочек-подростков, покушение на убийство молодой женщины и похищение годовалого ребенка, произошедшее в доме Адама Эмилюка на улице Жуковка в Адмиралтейской слободе.

Итак, что было известно по этому делу на данный момент и над чем стоило подумать…

«В последних числах марта нынешнего года где-то в районе от трех с половиной до четырех с половиной часов пополудни, по утверждению полицейского медика, проводившего судебно-медицинское исследование с трупами убитых девочек, сестер Оксаны и Юлии Корякиных, некто злоумышленник вошел в дом Адама Эмилюка по улице Жуковка, что в городской Адмиралтейской слободе. Каковой являлась истинная цель визита преступника в сей дом — покуда неизвестно. Возможно, это была месть Эльвире Шимановой за какие-то грехи с ее стороны, на что косвенно, но указывают ножевые ранения, нанесенные уже после избиения женщины чугунным утюгом. Ведь соседские девочки Оксана и Юлия Корякины ножевых ран не имеют. Значит, к ним никакой личной неприязни преступник не испытывал. Просто нанес смертельные удары утюгом по голове, освобождаясь от свидетелей, и на том закончил… Возможно, целью злодея как раз оставался ребенок Коля Шиманов. Но его похищение было выгодно только Герке Жгуту. А он весь вечер и начало ночи просидел в чайной на улице Поперечно-Горшечной. И его присутствие засвидетельстовали несколько человек. Так что у него железное алиби…»

Судебный следователь Воловцов достал из кармашка жилетки часы «Павел Буре» на металлической цепочке и открыл золоченую крышечку: в полицейской части он находится уже двадцать пять минут. Что ж, время подумать еще имеется…

«Как примерно преступление может происходить…

Злоумышленник входит в дом Эмилюка. Проходит в комнату Шимановых. Сразу же возникает первый вопрос: кто ему открыл входную дверь? Если Эльвира Шиманова — что, скорее всего, так оно и было, — значит, она хорошо знакома с преступником. Но могло ли получиться так, что входная дверь просто была открыта, как это зачастую практикуется в селах и деревнях? Вполне! А что такое слобода? В действительности та же деревня, только в черте города или пригороде, со всеми деревенскими устоями… Убийца производит несколько неожиданных ударов по голове и лицу Эльвиры чугунным тяжелым утюгом, попавшим ему под руку (как она только осталась еще жива), после чего извлекает из кармана нож и наносит женщине еще несколько колото-резаных ран. Эльвира, надо полагать, пыталась кричать и сопротивляться, покуда не потеряла сознание, что не удивительно после полученных ранений. Стоны, крики и глухие удары, сопровождавшие мучения Эльвиры Шимановой, без сомнения, достигли слуха сестер Корякиных — Оксаны