Тайна кровавой ночи - Евгений Евгеньевич Сухов

— Отпустили ее? — спросил Иван Федорович.

— Ага, отпустили, — последовал ответ городового, и в его голосе послышалась неизбывная печаль.

Воловцов немного помолчал, потом спросил адрес этой девицы и полное имя-отчество.

— Марфа Никаноровна Хорькова ее зовут. На Старо-Горшечной она проживает в доме номер семь, — охотно поведал городовой Глызин. — Непростая она девица, скажу я вам. Ох непростая! Так что терпения вам, коли говорить с ней надумали. Что, вызывать ее к себе будете или к ней пойдете?

— К ней пойду, — просто ответил Иван Федорович.

— А ребеночек-то у нее все-таки был, — заявил на прощание Еремей Иванович. — Только вот когда мы с ребятами в Александровский сад пришли, то не только что ребенка, но и следов его там не обнаружили. Будто и правда никакого ребятенка у нее не было…

Глава 10. С бабами завсегда труднее

Дом № 7 по Старо-Горшечной оказался одним из самых невзрачных. Сразу было видно: мужика-хозяина здесь не наблюдается. Иначе он бы поправил покосившийся старенький забор, перекрыл по-новому крыльцо, а то ступени сгнили так, что страшно было на них наступить. Можно и ногу вывихнуть — тогда месяц привычной жизни потерян. Да и крепко ободраться можно о гнилые доски — радости никакой. От перил остались лишь воспоминания: вместо них — пара шатающихся столбиков, похожих на гнилые зубы. Крышу давно следовало подлатать. Дранка[20] ободралась, а где-то и вовсе отлетела. Так что ее следовало по новой класть. В доме дел по хозяйству было невпроворот, а вот исполнять их некому.

Иван Федорович пришел к Марфе Хорьковой вместе с полицейским надзирателем Ферапонтом Громыхайло, когда часовые стрелки подбирались к полудню. Взял он его не потому, что опасался какого-то нападения татей (уж как-нибудь сумел бы за себя постоять, да и с пистолетом никогда не расставался), а поскольку так предписано в «Наказе судебным следователям», — к подозреваемым в одиночку не ходить во избежание ненужных эксцессов. А потом не по чину судебному следователю по важнейшим делам «смит-вессоном» размахивать, для этого имеются низшие полицейские чины.

Громыхайло действительно прослыл богатырем, подобных которому встречаешь редко. Фамилии своей он не посрамил и обладал силой, каковой хватило бы на троих. И бывало, на службе в Суконной слободе ему приходилось отбиваться от целой толпы разбойников, и он всегда выходил победителем.

Хозяйка дома встретила непрошеных гостей крайне недружественно. Она словно чего-то опасалась, похоже, даже скукожилась как будто, что, по рассказам городового Глызина, на нее совсем было не похоже.

— Вам чего? — отнюдь не политично промолвила она, бросив исполненный злобы взгляд в сторону коллежского советника Воловцова. — Я в гости вас не звала.

— А мы и не в гости, барышня, — с полуулыбкой в тон ей ответил Иван Федорович, давая Марфе Хорьковой понять, что рассыпаться в любезностях он также не намерен. — И разрешения мы совсем не спрашиваем, когда нам следует приходить. — И уже по-деловому, как и подобает вести разговор со свидетелями, продолжил: — Я судебный следователь по особо важным делам Иван Федорович Воловцов. Мог бы вас вызвать к себе, но решил поговорить с вами у вас дома. Возможно, что так для вас будет легче.

Хозяйка дома настрой судебного следователя Воловцова поняла очень даже правильно: шибко церемониться эти двое с ней не станут, а коли она будет кочевряжиться, потащат в участок, невзирая на все ее мольбы, где наверняка посадят в клетку и начнут мурыжить допросами…

— Насчет ребенка небось опять расспрашивать начнете, с вас станется! — начала Хорькова, не дожидаясь вопросов от незваных гостей и с самого начала взяв инициативу в свои руки, предугадывая, какие именно вопросы приготовил для нее судебный следователь по особо важным делам. — Какие же вы все-таки приставучие… Ну так я вам вот что скажу, господа хорошие: никакого ребенка у меня ни тогда, ни вообще не было. И фараону вашему все это привиделось. Небось он с похмелья был тяжкого, а тогда все время какие-то черти мерещатся, вот малость умом и тронулся. А более вам я ничего сказывать не стану. Хоть бейте меня немилосердно, хоть режьте на мелкие кусочки, хоть пытайте каленым железом…

Хозяйка криво усмехнулась. Казалось, она перестала чего-то бояться, но опасливость из глаз не исчезала. С чего бы это?

Хмыкнув, Воловцов откликнулся:

— Резать и пытать вас не станем, Марфа Никаноровна, а вот вопросы кое-какие зададим. Давайте пройдемте в дом, там и поговорим. А то как-то зябко на улице становится.

* * *

Когда Иван Федорович с полицейским надзирателем Ферапонтом Громыхайло подходили к дому Марфы Хорьковой, ведя разговор о непростом и запутанном деле, находящемся в их расследовании, Ферапонт Ильич внезапно высказал мысль, которая звучала в данном месте неуместно:

— С бабами — оно завсегда труднее.

— Вынужден с вами согласиться, — поддержал Иван Воловцов полицейского надзирателя, подумав о своем.

Вынудить Марфу Хорькову сказать что-либо путное оказалось решительно невозможно. Про ребенка она, несомненно, врала, а правду сообщать никак не желала.

С подобного рода свидетелями и подозреваемыми Воловцову приходилось встречаться. И не однажды! Еще в конце 1898 года, в бытность Ивана Федоровича Воловцова судебным следователем при Рязанском окружном суде — а перевод его в Москву и присвоение чина коллежского советника состоялись лишь в 1901 году — пришлось ему столкнуться с одной преступной дамочкой. Звали ее Незнамова Елизавета Феоктистовна. Начинала Елизавета свой жизненный путь так же, как и многие городские девицы, которым приходилось самим отыскивать свое место в жизни. Окончив восьмой педагогический класс гимназии, она поступила гувернанткой к дворянам Кобяковым — известной в Рязанской губернии семье, служившей еще в бытность Рязанского княжества боярами великого князя Ивана Ивановича. Незнамова получила все, на что рассчитывала, может, даже немного больше: стол, неплохое жалованье, уважительное обращение, а со временем к ней стали относиться почти по-семейному. А что еще нужно девушке, только-только ступившей на жизненный путь? Верно: ей захотелось любви. Ее-то Елизавете Феоктистовне и недоставало. Все было благопристойно до того самого дня, когда к Кобяковым приехал погостить двоюродный брат Сергея Кобякова Павел Петрович Полосухин.

Был он из обедневших дворян, каковых к тому времени в Российской империи (после выхода в свет Манифеста государя императора Александра Николаевича «О всемилостивейшем даровании крепостным людям прав состояния свободных сельских обывателей») развелось во множестве, и с каждым годом число их только увеличивалось. А барышня Елизавета Незнамова была девицей миловидной. И кроме того имела к своей привлекательной внешности существенный довесок: четыре тысячи рублей в ценных