Последнее убежище - Клеменс Мишальон

– Пошли, – подтолкнул меня Габриэль, сунув секундомер в карман.

– Сколько времени у нас осталось?

– Без разницы, пойдем.

Он взял меня за руку и дернул вперед.

– Габриэль, скажи!

Он лишь ускорил шаг.

– Погоди!

Я припустила за ним. Ясно дело, мы задержались – слишком долго искали центр города и провели несколько лишних минут перед витриной кофейни.

Я бежала так быстро, что уже не чувствовала ног. В груди горело, но я упорно размахивала руками, толкая свое тело к коммуне. Ступни стали тяжелыми, словно камни, икры сводило.

Как только мир Эмиля показался в зоне видимости, Габриэль пошел медленнее.

– Успели? – задыхаясь, спросила я.

Он глянул на секундомер, расслабился и шумно выдохнул.

– У нас еще одна минута.

Мы вернулись – двое детей, за которыми гнался страх, два волчонка, сбежавшие от стаи.

Каждый день на рассвете я приходила в кабинет Эмиля и мы садились за его стол, достаточно большой, чтобы за ним свободно поместились два человека.

Золотое, теплое, светлое время. Священное время.

В кабинете меня всегда ждала работа.

Ничего особенно сложного, однако она требовала пристального внимания. Распечатать документы, разложить брошюры по стопкам. Порой Эмиль вытаскивал из полок книги и заставлял меня зачитывать вслух некоторые абзацы. Через пару недель попросил проверить за ним рукопись.

– Вы предлагаете, чтобы я вычитала… за вами?

– Да. И мне хотелось бы знать, что ты думаешь.

Еще никого и никогда не интересовали мои мысли.

Я напряглась, обнаружив первую опечатку. Рассказывать Эмилю о допущенных им ошибках – занятие не из приятных. Возможно, это новый тест? Вдруг надо притвориться, что не заметила неточность?

С другой стороны, у Эмиля явно была определенная цель. Наверное, он желал понять, готова ли я говорить с ним откровенно.

– Вот, – пробормотала я, указывая на лишнюю «н» в слове «планета». – Это ведь неправильно?

Эмиль бросил взгляд на страницу через мое плечо и нахмурился.

Так и знала…

– Цепкий у тебя глаз, – похвалил он. – Спасибо!

Я растрогалась – как любезен этот могущественный человек!

На следующий день Эмиль положил передо мной папку.

– Открой ее.

Страницы пестрели цифрами и таблицами.

– Бухгалтерский учет, – пояснил он. – Можешь скрыжить цифры?

Я ответила утвердительно, хотя на тот момент не понимала, что значит «скрыжить».

Впрочем, разобралась довольно быстро. Цифры сами вели меня в нужном направлении. Задача оказалась несложной. В каждой строке или столбце следовало выполнить определенное действие – обычно сложение или вычитание – и убедиться, что итог верный. Если итог не шел, я приклеивала в этом месте липкую бумажку (флажок, как ее называл Эмиль) и предлагала свой вариант.

Сверка бухгалтерских данных стала моим любимым заданием. Цифрам не было никакого дела до сложных моральных проблем, они не ждали от тебя рефлексий или самоконтроля. Они либо верны, либо нет. Предельно ясный процесс – с таким я раньше не сталкивалась.

Пока мы работали – какое наслаждение говорить «мы»! – Эмиль не умолкал ни на минуту. Рассказывал о своих поездках, о людях, с которыми встречался, о своем понимании человеческого разума.

Многого от аудитории из единственного человека он не требовал – просто сидеть и слушать. Иногда кивать. Он – солнце, я – подсолнух.

– Посмотри-ка сюда, – говорил Эмиль, вытаскивал книгу и находил в ней определенную страницу.

Порой он впадал в необычное возбуждение и тогда не дозволял мне читать – делал это сам. Откашлявшись, зачитывал предложение за предложением. Протягивая руку к книжной полке, другую клал мне на плечо.

Эмиль не был ни мистиком, ни целителем – никогда не претендовал на то, что в его руках заключена особая сила.

Зато ее чувствовала я – от него словно исходили разряды. Он обладал совершенно сверхъестественными способностями.

Каждое утро мы трудились до завтрака. «Пойдем в столовую», – предлагал он, и мы вместе выходили из кабинета.

Народ все подмечал.

Я внезапно стала особенной. На занятиях всегда находилось удобное место, к которому меня вежливо пропускали. Даже матери на какое-то время перестали изводить придирками. Никто больше мною не командовал – мол, работай усерднее, шевелись, держи спину прямо.

Я отвыкла их побаиваться.

Конечно, мне завидовали. Девочки шептались в темных углах спальни. Она считает себя не такой, как все… Однажды ночью у меня украли ветхое одеяло, и все клялись, что понятия не имеют, куда оно делось. Когда рядом не было взрослых, и даже при них, мне могли исподтишка дать подножку. Кто-то поставил на моем свитере кляксу синими чернилами.

Предводительницей недоброжелателей стала Эдвина. В ее глазах горел огонь веры – куда более жаркий, чем у всех остальных. Она вылезала из кожи вон, однако Эмиль выбрал меня. Не ее.

Меня…

В душе Эдвины царила тьма. Ходила она, втянув голову в плечи, тяжелым твердым шагом. В девятнадцать лет особой перспективы у нее уже не было, и моего положения она добиться вряд ли смогла бы. Еще несколько годков – и станет одной из бесчисленных матерей коммуны.

Когда-то я завидовала вере Эдвины, которая пронизывала каждую частичку ее тела, придавая ей гордую осанку, уверенный взгляд и заставляя высоко держать голову.

Теперь я ее жалела.

Я плевать хотела на эти мелкие дрязги. Свойство ограниченной территории… Впервые в жизни у меня появилось нечто, чему можно было завидовать.

Зависть девчонок служила мне короной, ношей, достойной маленького солдата Эмиля.

Некоторое время Эмиль помалкивал о пропавших деньгах. Ничего не говорил ни мне, ни, насколько я знала, кому-то еще.

Однажды вечером, через несколько недель после начала наших с ним утренних занятий, я шла за Эдвиной и ее подружками из душевых к спальному корпусу, и вдруг тишину нарушил страшный шум, вспугнувший девочек, словно стадо оленей.

Эмиль держал за руку одну из матерей. Ворот ее платья был расстегнут, обнажая плечо.

– Это не я! – кричала мать.

– Не лги!

Эмиль дернул ее за руку.

– Ты совершила кражу, – твердо сказал он. – Поверить не могу…

Мать тихонько заскулила, и Эмиль заглянул ей в глаза.

– Что ты собиралась делать с деньгами? Неужели надеялась выйти сухой из воды?

– Это не я… – сквозь слезы повторила мать. – Клянусь! Не знаю, куда они делись, понятия не имею!

Эмиль покачал головой и, уныло опустив плечи, словно разочаровался во всем мире, перешел практически на шепот, хотя каждое его слово ранило, как острый нож.

– Ты мне отвратительна… – выплюнул он матери в лицо.

Итак, мать была наказана за мой проступок.

Наши с ней глаза встретились.

Мои голые ноги овевал вечерний ветерок, в груди бушевала зимняя буря, а мозг покрылся ледяной коркой. В тот момент я