Адепты Формы - Ярослав Кирилишен

— Я же говорил. Две недели.

Две недели. Тогда они еще сидели у Томаша над графиками. Тогда никто, кроме ордена, не знал, что Мюллер вообще существует как зацепка. Антон ощутил знакомый холод вдоль позвоночника. Не страх, а настороженность, ту самую, профессиональную, которую он считал давно выжженной. Их ждали и знали, что орден пойдет по этой ниточке, еще до того, как орден сам это решил.

— Будьте благоразумны, — повторил он тихо. — И что вы решили?

— Что я ничего не знаю, — Мюллер развел руками. — И это правда. Я действительно ничего не знаю. Поэтому мне всё равно, кто приходит.

Антон встал во второй раз. Посмотрел на этого человека, на хорошее пальто, на нетронутый эспрессо, на спокойное лицо того, кто решил не думать.

— Они проявили участие в судьбе вашей жены не больше, чем спасли других, — сказал он. — Для них вы просто строка в смете. Как и она. Я говорю это не чтобы напугать. Просто чтобы вы знали: вы не клиент. Вы — материал.

— Вы за этим приехали? Открыть мне глаза?

— Нет, — Антон надел куртку. — Глаза открывать поздно.

Они вышли на улицу. Небо так и не поднялось.

— Ничего, — констатировала Сара, когда они отошли от кафе. — Мы потеряли два дня и не узнали ни одного имени.

— Мы узнали кое-что важнее имени, — Антон шел, не оглядываясь, хотя теперь хотелось. — Нас ждали. Они знали про Мюллера раньше нас. Значит, либо у них кто-то внутри ордена, либо они просчитывают наши шаги так же, как просчитывают семьи.

Сара замедлила шаг.

— Это хуже, чем отсутствие зацепки.

— Это и есть зацепка, — пояснил Антон. — Я хотел заставить их шевельнуться. Они шевельнулись две недели назад. Просто мы узнали об этом только сейчас.

* * *

Где-то за их спинами, в стеклянном здании на бульваре Руаяль, человек по имени Николас набирал короткое сообщение. «Двое. Были у Мюллера. Он говорил».

Антон этого не видел. Но впервые с начала всей истории он чувствовал, что он не охотится. А то, что его ведут.

Глава 9

Тот, кто видит

Доктор Маркус Вайднер стоял у панорамного окна и смотрел на Цюрихское озеро. Утреннее солнце превращало воду в расплавленное серебро. Где-то внизу, на набережной, маленькие фигурки людей спешили на работу и не подозревали, что их судьбы можно просчитать, направить, использовать.

Ему исполнилось пятьдесят три года. Седина тронула виски, но глаза оставались молодыми, внимательными и цепкими. В них можно увидеть ту особую искру, которую люди принимают за интеллект. На самом деле это нечто другое. Голод. Голод человека, который слишком долго ждал своей очереди.

Позади раздался мягкий звук открывающейся двери кабинета.

— Маркус, отчет по Тальхайм готов, — Ева Кассель доложила деловым голосом, без лишних интонаций. — Сорок семь миллионов евро зашло на наши банковские счета. После вычета операционных расходов — сорок один миллион чистой прибыли.

Вайднер не обернулся.

— Положи на стол.

Он услышал, как она подошла, как лег на полированную поверхность планшет с цифрами. Сорок один миллион евро за три месяца работы. За одну семью, которая сама не понимала, что с ней произошло.

Элиза фон Тальхайм сейчас, вероятно, благодарит судьбу за чудесное спасение. Главный свидетель обвинения отозвал свои показания. Прокурор ушел в отставку. Новый инвестор появился как по волшебству. Она даже не подозревает, что волшебство запрограммировали.

— Есть проблема, — добавила Ева. — Николас сообщает, что в Мюнхене появились двое. Женщина и мужчина. Представились исследователями семейных архивов. Говорили с Элизой около двух часов.

Маркус медленно повернулся.

— Описание?

— Женщина — около тридцати пяти, немка, возможно, ученая степень. Мужчина — примерно того же возраста, славянская внешность. Николас проверяет.

— Орден?

— Пока не подтверждено. Но профиль похож.

Вайднер кивнул.

Орден. Доминиканцы с их смешной верой в то, что баланс нужно охранять. Пятнадцать лет он наблюдал за ними издалека. Они знали о Форме почти столько же, сколько он. Но в отличие от него, они ее боялись. Страх является плохим советчиком в делах, где требуется точность.

— Продолжайте наблюдение, — распорядился он. — Если это орден, они будут осторожны. У нас есть время.

Ева кивнула и вышла. Дверь закрылась за ней беззвучно. Вайднер вернулся к окну.

Орден.

Интересно. За пять лет активной работы это первый раз, когда они подобрались так близко. Возможно, он допустил ошибку с Тальхайм. Слишком громко. Слишком прибыльно. Слишком заметно.

Но как устоять перед соблазном?

Он усмехнулся собственному отражению в стекле. Пятнадцать лет назад он был никем: доцентом на кафедре религиоведения в Мюнхенском университете, специалистом по средневековым ритуалам — теме настолько узкой и бесполезной, что коллеги смотрели на него с плохо скрываемой жалостью.

«Вайднер? А, это тот, который об экзорцизме пишет. Занятный чудак».

Занятный чудак. Он помнил это оскорбительное определение. Помнил, как его произнес профессор Штайнер на факультетском собрании. Произнес вроде бы нейтрально, но с той особой интонацией, которая превращает слова в приговор.

Занятный. Чудак.

Не «перспективный исследователь». Не «глубокий мыслитель». А занятный чудак, которого терпят, потому что он не мешает и исправно ведет семинары по истории инквизиции для студентов, которым нужны легкие кредиты.

Маркус помнил тот день до мельчайших деталей. Декабрь, мокрый снег за окном, запах кофе из автомата в коридоре. Он подал заявку на грант. Это должно было быть исследование связи между средневековыми договорами с дьяволом и экономическими кризисами эпохи. Тема казалась ему блестящей, оригинальной и способной открыть новое направление в истории ментальностей.

Комиссия отклонила заявку за двадцать минут: «Недостаточная научная значимость. Отсутствие практического применения. Рекомендуем сосредоточиться на более перспективных направлениях».

Он стоял в коридоре с листком отказа в руках, а мимо проходили коллеги. Те самые, которые получили гранты на исследования «гендерных аспектов позднесредневековой агиографии» и «экологического сознания в монастырских уставах XII века». Темы, которые не скажут миру ничего нового и которые забудут через год после защиты.

Но они «перспективные». А он просто занятный чудак.

В тот вечер Маркус сильно напился. Напился впервые за много лет до состояния, когда стены плывут, а мысли становятся предельно честными. Он сидел в своей крошечной квартире, смотрел на полки с книгами, на папки с выписками из архивов, на фотокопии средневековых манускриптов и думал.

Зачем?

Зачем он потратил двадцать лет жизни на изучение того, что никому не нужно?

Ответ пришел не сразу. Он пришел через три месяца в архиве Ватиканской библиотеки, куда Вайднер поехал на собственные деньги. Это были его последние сбережения, отложенные