Смертельная глубина - Уилл Дин

водолазы. Это помогает отмечать течение времени в отсутствие небесных светил и естественного освещения. Возможно, он написал хронологию событий дня или изложил свои собственные страхи и мысли на бумаге. Андре пишет больше, чем все мы, вместе взятые.

В прошлом году Спок сказал мне, что часто считает, чтобы заснуть. Этому его научила бабушка из Хорватии. Он думает о своей жене, учительнице начальных классов, которая скоро станет завучем, и о маленьких дочках, а затем быстро, беззвучно считает про себя, пока не начнет дремать.

К сожалению, Джамбо успокаивает себя перед сном другим образом – если вы понимаете, что я имею в виду. Об этом на курсах для водолазов не рассказывают, но вообще-то многие коллеги так поступают. Подавляющее большинство придумывают способ сделать этот процесс тихим и приватным. Джамбо в том числе. Те, кто издает слишком много шума и чьи койки трясутся, как правило, не задерживаются в море надолго. Если вы делаете что-то, что действует на нервы коллегам, ваши дни в качестве водолаза, скорее всего, сочтены.

Снова болтанка и качка.

Мы не можем переместиться в спасательную шлюпку, потому что там Пакетик и уже запущена декомпрессия. Если корабль внезапно затонет – это маловероятно, но не невозможно, – нас унесет на дно морское, на максимальную глубину, и останется лишь надеяться, что поблизости есть другие водолазы, которые нас спасут. Наша огромная семья выходит за границы этих барокамеры и СОВР. Мы – целая сеть из британцев, малайцев, норвежцев, индийцев, американцев, южноафриканцев и австралийцев. Каждый из нас находится на дне этого водоема и каждый способен и готов прийти на помощь другим, если его попросят. Таково братство глубоководных ныряльщиков.

Джамбо храпит, будит сам себя, потом снова проваливается в сон.

Мне не всегда хочется спать. Когда я чувствую, что повторяющийся кошмар вдруг снова поднимает уродливую голову в моем подсознании, то могу резко проснуться и сесть прямо, изо всех сил пытаясь продышаться. Я жду некоторое время, чтобы убедиться, что дурной сон ушел. Образы всегда одни и те же. Пляж. Горизонтальный дождь. Осознание того, что я натворила. Я копаюсь голыми руками во влажном песке, пытаясь найти останки.

Когда я работала на судне у берегов Луизианы, неподалеку от Гарден Бэнкс, мы попали под ураган на судне размером поменьше и оснащенном хуже, чем это. Волны поднимались на восемьдесят футов, ветер развивал скорость до восьмидесяти узлов. Большинство из нас трудились на палубе, были чернорабочими, матросами и рядовыми. Старые водолазы еще помнят ту пору и уровень риска. Вы начинаете с самого низа и карабкаетесь наверх. И если вам повезет – очень повезет, – вы окажетесь в баке. Прямо сейчас, пока я лежу в тепле и сухости на своей койке, на палубе пашут ребята, которые получают гроши. Они часть команды, которая поддерживает всех нас на плаву. Во многом они настоящие герои.

Утешает меня в этот ужасный день лишь то, что на самом деле в таких условиях мы не стали бы погружаться, даже если бы Пакетик был жив. Из-за поверхностной турбулентности колокол бы ходил вверх-вниз, что не слишком повлияло бы на водолаза в воде, зато могло бы вызвать сильную морскую болезнь у беллмана.

Я сплю. Слава богу, без снов. Просыпаюсь, гадая, день сейчас или ночь. Солнечно или облачно, ветрено или штиль? Существует ли еще мир там, на суше? Я засыпаю еще на несколько часов, затем резко просыпаюсь. Вся в поту. Мутный осадок ночного кошмара улетучивается, а я остаюсь задыхаться. Так тихо, как только могу, соскальзываю со своей койки и приземляюсь на прохладный металлический пол. Спок за столом, читает книгу и пьет ромашковый чай.

Он поднимает на меня глаза.

Я ничего не говорю. Не хочу будить остальных.

Рядом со Споком лежат упаковка таблеток от несварения желудка, фотография и моя видеокамера. Я думаю, снимок он использует в качестве закладки. На нем его жена и четыре дочки на пляже, каждая одета в плащ, перчатки и шарф. Его жена держит на поводке гладкошерстного терьера.

– Милое фото, – шепчу я.

Спок возвращается к чтению.

Глава 23

Наше СОВР работает двадцать четыре часа в сутки. Для моря это обычное дело. Любой, кто работал на лодке или корабле, знает об этом. Преимущество дневных смен – у большинства они по двенадцать часов – в том, что тебе дают побольше времени на восстановление дома. Я тысячу раз чувствовала себя виноватой за то, что выбрала такую жизнь. И ощущаю вину до сих пор. Я пропустила дни рождения, школьные выступления и спортивные матчи. Даже дважды пропустила Рождество. Самое худшее – это прощания. А самое лучшее – воссоединение. Давление объятий, клубок рук. То, как в первые несколько дней дома мы не отлипаем друг от друга. Лиза и Генри каждое утро в пижамах бегут проверить, что я еще здесь, что я существую. Мы вчетвером пьем чай и едим тосты в постели. Такие простые радости. Я испытываю жуткую вину. Не раз замечала, как другие мамы у ворот школы злобно на меня зыркают, но Стив всегда поддерживал мой выбор.

Оставляя Спока и возвращаясь на свою койку, я спрашиваю:

– Сколько им?

Он смотрит на фото перед собой и улыбается:

– Два, четыре, семь, десять.

– Почти футбольная команда, – говорю я.

– Две из них играют в футбол.

– Милые девчушки.

– Их маме нехорошо. Тревожность. У нас все сложно, а она не хочет обращаться к врачу.

Я думаю сесть напротив него, но боюсь, что он снова закроется. Осторожно, чтобы не спугнуть, спрашиваю:

– Ей есть с кем еще поговорить? Может, с викарием или подругой?

Он качает головой.

– Она хорошая мать, – говорит он, пожевывая губу. А потом, отвернувшись от меня, бормочет: – Хорошая мать.

– Может, если…

– Не сейчас, – отвечает он. – Зря я поднял эту тему. Она для суши.

Я киваю, поворачиваюсь и забираюсь в постель, задергивая занавеску как можно тише. Возможно, это было что-то вроде прорыва. Старт. Я предполагаю, что, вернувшись из моря, мы с ним сходим выпить кофе или пива. Для суши или только на берегу – это код, который мы все используем для любых тем, которые могут быть слишком напряженными или сложными для обсуждения в замкнутом пространстве.

Нелегко быть партнером, который ждет на берегу.

Я это слишком хорошо понимаю.

Декомпрессия замедляет время: нет возможности размять ноги или вспотеть за работой. И ощущение торможения только усиливается, если происходит несчастный случай или едва удается избежать трагедии. Однажды я проживала ее у берегов