Тайна куриного бога - Юрий Лермонтович Шиляев

в районе Большой Толгоёк». Бросилось в глаза посвящение: «Памяти погибших во время экспедиции Свалову В.А. и Сваловой З. Ф. посвящается». Бегло прочла статью — ничего нового для меня: «местоположение — правый берег реки Катунь в районе села Большой Толгоёк. Первоначально предполагалось, что захоронение произведено в соответствии с обрядами, характерными для афанасьевской культуры. Тем не менее, поражает крайняя скудость материальных находок: одежда, обувь и всё. Никаких предметов материальной культуры в захоронении не обнаружено. Более плодотворным было исследование института антропологии, возглавляемого Алексеевой Т.И.» — дальше шли отсылки на статьи в научных журналах.

Отложила статью в сторону, взяла следующие бумаги, из которых выпали хорошие, детальные фотографии гипсового бюста профиль, анфас, три четверти. Внизу подпись: «Реконструкция облика субъекта захоронения Толгоёк-4 по методу Герасимова».

Я сразу узнала его, это он, человек из моих снов. Тот же прямой, тонкий нос с лёгкой горбинкой, волевой подбородок, высокий крутой лоб, полные красивые губы. Тот же разрез глаз, здесь, на снимках, слепых, глиняных, если бы они были серыми, дымчатыми, сходство было бы абсолютным.

Три года назад я получила эти фотографии, но сниться-то мне Арпоксай начал давно, ещё в шестьдесят шестом году, и он был таким всегда. Или не был? Как такое могло быть, что я видела человека, умершего и похороненного почти пять тысяч лет назад? Видела таким, каким он был при жизни? Видела его жизнь? И при этом совершенно не помнила этих фотографий? И не помнила, как ходила во сне, когда он мне снился? И самое страшное, что во время этих снов рядом умирали люди…

Я убийца?..

Или я сошла с ума?..

Глава 16

— Сомневаешься в своём рассудке, думаешь, сходишь с ума…

Я снова была у бабы Веры. Позвонила в отчаянии, путаясь в словах, говорила, кто я, что мне надо. Она вспомнила меня, даже объяснять ничего не пришлось, и сказала — резко, быстро:

— Прекрати реветь. Давай, руки в ноги и ко мне. Бегом.

Вызвала такси и уже через пятнадцать минут стояла у знакомого домика на Горе. Баба Вера совсем не изменилась. Такое бывает иногда у пожилых женщин, на глаз не определишь сколько ей: пятьдесят пять или шестьдесят пять? Или, уже семьдесят? По-прежнему царственная, уверенная в себе, импозантная даже в домашнем халате. Хотя, надо сказать, что халат был бордового цвета, бархатный, с меховым воротником и манжетами, на шее памятное с прошлой встречи жемчужное ожерелье. Внешность у «бабы» Веры колоритная, не хватало только пышного страусинного пера в чёрных, как смоль, волосах, уложенных в высокую причёску, идеально завершающую образ.

Она встретила меня с неизменной папироской «Беломор-канал» в уголке рта.

— В театр собираюсь, — ответила гадалка, заметив вопрос в моих глазах, — сегодня в оперетте «Летучую мышь» дают. — И кивнула, приглашая меня за собой.

Прошла за ней в комнату и не удивилась — ничего не изменилось, будто время обходило стороной и пожилую женщину, и её дом. Она задвинула шторы, воссела — иначе не скажешь — на стул с высокой резной спинкой, обитой светлой тканью в мелкий цветочек, положила руки на подлокотники и внимательно посмотрев на меня, приказала:

— Рассказывай.

Меня будто прорвало, я говорила, торопясь, захлёбываясь словами, будто боялась не успеть, будто замолчу — и всё, навсегда останусь одна с этим страшным грузом на сердце. Она внимательно слушала, не перебивала, молча попыхивая папироской. Так же молча пододвинула ближе столик, накрытый чёрной бархатной скатертью, и взяла с тумбочки рядом знакомую мне колоду карт, сильно поистрепавшихся со времени моего прошлого визита. Достала три карты, положила их рядом. Потом, выкладывая крест на крест, достала сначала четыре, потом ещё четыре, выложив их кругом, тем же манером положила рядом второй круг, затушила в керамической пепельнице папироску и задумалась.

— Смотри, что на сердце тебе выпало.

Гадалка положила передо мной чёрную карту, на которой молния била в одинокую башню, сорвав с неё крышу, подножие лизали языки огня, в который с башни падали люди. Страшная карта, но следующая была ещё страшнее, на ней человек в траурном одеянии стоял боком, понурив голову он глядел на опрокинутые кубки. А третьей картой была смерть — торжествующая, на коне.

— Какие страшные карты, — прошептала я. — Это смерть?

— Да, — просто ответила она, — смерть. Причём смерть как наказание, за прошлые грехи, но это ты так думаешь. Не в твоём случае, смотри: повешенный выпал. Ой, да не пугайся ты так, милочка! Это хорошо, это после ночи всегда рассвет, это ты слишком в прошлом завязла, и голова у тебя болит из-за этого, — она вздохнула. — Зря себя винишь, это бог беду отводит. Я тебе ничего нового не скажу, то же самое, что и в прошлый раз: винишь себя в том, чего не делала, смертей вокруг тебя много, и ещё будут, и любовь у тебя будет, мужчина падает рядом — добрый, хороший, но вот тут с мамой у него напутано сильно. Падает рядом с женихом чёрная вдова. Хотелось бы тебя порадовать, но замужества тебе нет, свадьбы не будет, и деток больше не будет. Но печали от жениха тоже нет, посмотришь на него и будто бабка отшептала, в один миг пелена с глаз спадёт.

— Вера Ивановна, мне правда кажется, что я с ума сошла, умирают те люди, которые меня обидели, вред причинили — мне, но чаще сыну. Порой кажется, что вот сейчас заору от ужаса — и уже никогда не остановлюсь.

— И тут я тебе ничего нового не скажу, деточка. Убери из дома вещь мёртвого человека. Я же тебе уже говорила об этом в прошлый раз?

— Всё переискала, какие камни, черепки с раскопок были, в музей отдала.

— Значит, не всё. Что-то осталось. То, что побывало в могиле, туда должно вернуться. А что про «заору», так это не ко мне — к доктору надо. У меня образования не хватит, всё правильно тебе объяснить.

— Вы же понимаете, что я не могу пойти в диспансер и просто записаться на приём к психиатру. Туда только попади — клеймо на всю жизнь. Тем более, что работаю в таком учреждении, на такой должности… Ну вы понимаете…

— Понимаю. Жизнь порой сволочная штука, и люди часто сволочи. Но — не всегда. Записывай, — она продиктовала мне номер, — Яков Самуилович, скажешь, что от меня. В медицинском