Кровавый навет - Сандра Аса

8

Начальная школа

Сидя на классной скамье, дон Мартин Вальдивьеса затачивал перья, которыми ученикам предстояло пользоваться на уроке письма.

Рядом стояла жаровня, но дона Мартина била дрожь. Ничто не спасало от холода старые кости, даже теплая одежда. На ногах были шерстяные чулки, кожаные тапочки и пантуфли с пробковой подошвой, защищавшей от грязи, на теле – длиннополая накидка из грубой ткани, покусывавшей кожу, как целая армия вшей, а сверху для согрева – одеяло из плотного сукна.

Учитель по призванию, дон Мартин добился разрешения основать собственное дело в Граде. Получив соответствующую степень, он сдал экзамен, который Совет Кастилии требовал от тех, кто намеревался открыть публичную школу в Мадриде.

Такие школы предназначались не для юных идальго. Они давали необходимые знания и делали немало для борьбы с неграмотностью, однако их посещали дети из низших слоев общества. Для мальчиков благородного происхождения нанимали домашних учителей, которые получали образование в лучших университетах и повышали престиж семей, их приглашавших: мало кто мог себе это позволить, ведь учителям платили очень много.

Школа дона Мартина располагалась в арендованном доме на улице Сан-Хинес, почти на углу с Ареналь, напротив кладбища, примыкавшего сзади к обители святого, чьим именем и назвали улицу. Скромная постройка из камня и кирпича была двухэтажной. На верхнем этаже имелось две комнаты. В одной жил дон Мартин, в другой – придворный чиновник, обосновавшийся там благодаря Королевскому указу о расселении, что не только не беспокоило хозяина, но было ему даже выгодно, поскольку арендная плата заметно снижалась.

На первом этаже располагался единственный школьный класс, выходивший во внутренний двор с крошечной конюшней, где стояли лошади дона Мартина и его жильца. В помещении класса царила строгость и наблюдался некоторый упадок: потолочные балки обветшали, саманные стены требовали срочной побелки, а пол, затоптанный учениками, выглядел неопрятно.

Сквозь решетку одинокого окна обыкновенно проникали солнечные лучи, но в то утро небесный царь набросил на голову капюшон, и дон Мартин затачивал перья при свете масляной лампы. Кроме нее, свет давали жестяные светильники, установленные в стенных нишах.

Скамейки выстроились в два ряда, на каждой могли поместиться пятеро, самое большее шестеро малышей, хотя большинство из них были до того худосочными, что места обычно хватало с избытком. Столами служили деревянные доски, положенные на козлы: на них стояли чернильницы, лежали линейки для расчерчивания бумаги и образцы букв, которые дети должны были переписывать во время урока каллиграфии.

Гобелен со сценой воскресения, свисавший с потолочной балки, отгораживал лестницу, которая вела наверх. Учитель сидел за своей кафедрой спиной к гобелену и лицом к ученикам. Справа от кафедры были окно и дверь на улицу, слева – дверь, выходившая во двор, куда изгонялись нарушители спокойствия: летом такое наказание обычно не действовало, однако в зимние месяцы страшило учеников и помогало поддерживать в классе порядок.

На стенах висели гобелен с изображением Пресвятой Девы, карта мира и алфавит; в двух сосновых ларях, задвинутых в угол, хранились учебные материалы; в глубине стоял большой стол, предназначенный для учеников постарше.

Как и любая начальная школа, заведение дона Мартина принимало детей в возрасте от шести до двенадцати лет, однако порой туда попадали тринадцати- и четырнадцатилетние.

Пожилой учитель преподавал Закон Божий, чтение, письмо и арифметику. Что касается последней дисциплины, то он объяснял только пять действий: сложение, вычитание, умножение, деление нацело и с остатком. Он гордился своей программой, потому что многие его коллеги отказывались обучать делению с использованием десятичных дробей, и лишь добровольцы вроде дона Мартина давали детям эти знания.

Эта особенность укрепила репутацию его школы. Но были и два других, более важных обстоятельства, сделавших ее одной из лучших в городе.

Во-первых, дон Мартин умел читать и писать, чем, как ни странно, могли похвастаться далеко не все наставники. Бесчисленное множество профессий в Мадриде страдало от самозванцев, и учительство не было исключением: десятки вымогателей открывали подпольные школы и в обмен на скромную плату работали фальшивыми учителями. Ученики прекрасно понимали, что наставник разбирается в книгах и числах хуже их самих, но, заявив об этом во всеуслышание, рисковали навлечь на себя его месть и подвергнуться отменной порке, а потому ни у кого не возникало желания совершать подобное безрассудство. Говорить об этом дома также никто не отваживался, ибо взрослые всегда защищали друг друга и родители наказали бы их за дерзость, задав трепку. Здравый смысл советовал другое: видеть, слышать и молчать. Как говорится, лучше живой червец, чем мертвый мудрец. Неудивительно, что под конец обучения сорванцы не владели азбукой и полагали, что таблица умножения – это деревянная доска, на которой мясники превращают одну куриную грудку в четыре филе.

Обширные познания дона Мартина привлекали к нему учеников, и их становилось все больше благодаря второму обстоятельству, на котором зиждилась добрая слава его заведения: умеренной плате. Официальная стоимость занятий составляла от двух до шести реалов в месяц, смотря по количеству предметов: можно было обучаться только чтению или же добавить к нему письмо и арифметику. Однако, поскольку в каждой семье было не меньше двух детей, а среднее жалованье не превышало сорок реалов в месяц, многим родителям приходилось выбирать: либо пестовать тела своих отпрысков, снабжая их пищей, либо укреплять их разум с помощью наук. Не стоит уточнять, чему отдавалось предпочтение.

Сознавая это, дон Мартин, движимый благородным стремлением бороться с неграмотностью, взимал плату в зависимости от благосостояния каждой отдельной семьи, а с неимущих не требовал ее вовсе. Однако его бескорыстие привело к тому, что доходы от обучения почти семидесяти человек с трудом покрывали расходы, и денежные трудности вынуждали его искать дополнительный заработок. На помощь частенько приходил Себастьян Кастро, который за соответствующее вознаграждение поручал ему составлять копии документов, а иной раз добавлял премию, которая, по счастливому совпадению, всегда равнялась сумме, необходимой для затыкания очередной прорехи.

Занимаясь время от времени подобной благотворительностью, Себастьян поддерживал его и в других делах, зачастую не менее важных и весьма щекотливых. Подобно ему самому, дон Мартин происходил из новообращенных, и, поскольку сомнительное прошлое его предков не позволяло ему получить справку о чистоте крови, необходимую для мадридских учителей, Себастьян задействовал все свои связи и хитростью добыл для учителя желанную бумагу. Он же предоставил ему капитал, который позволил открыть школу, и, не довольствуясь этим, помог встать на ноги, сообщив всей округе о его преподавательском мастерстве. Если прибавить к этим одолжениям помощь в разрешении финансовых трудностей, неудивительно, что дон Мартин был готов целовать