Кровавый навет - Сандра Аса

Дети послушались и, прекратив потеху, начали рассаживаться по местам. Самые проворные втиснулись на скамейки, самые напористые устроились на полу, поближе к жаровне, а увальни, которые вместе со всеми принимали участие в забавах, смирились с тем, что им предстоит все утро дрожать от холода.

Алонсо размышлял о том, как лучше извиниться перед Хуаном. Они с Фернандо одинаково докучали ему, но первого он терпеть не мог, второй же ему нравился. Эта разница в отношении была вполне объяснима: Фернандо был начисто лишен благородства, в Хуане же оно присутствовало, судя по словам дона Мартина о том, что мальчик вступается за сирот, или по тому обстоятельству, что, несмотря на побои и издевательства, он отказывался покидать отца.

Убежденный в том, что подлым натурам такое не свойственно, Алонсо много раз пытался завязать дружбу с Хуаном, но, видя его враждебность, в конце концов отказался от этой затеи.

Впрочем, сейчас это не имело значения. Он посмеялся над несчастьем Хуана, и не важно, товарищи они или нет: надо извиниться.

– Те, кто учится основам чтения, начинают день с пения алфавита, – объявил дон Мартин. – Те, кто читает бегло, садятся за дальний стол и читают «Роман о семи римских мудрецах»[17]. После перемены вы расскажете наизусть таблицу умножения на семь, так что я ожидаю от вас усердия и прилежания. Во второй половине дня вы перечислите мне церковные таинства, а еще мы будем изучать Катона и выполнять деление напополам. Быть может, не за горами тот день, когда вы поймете, насколько полезно знать десятичные дроби.

– Учитель, а давайте лучше почитаем о плутишке с Тормеса[18], – предложил рыжий паренек, усыпанный веснушками. – Эта история нам очень нравится, а вы ее уже давно не читали.

– Лучше «Эрнестину», – вмешался другой мальчуган, чье лицо было едва различимо под толстым слоем грязи. – Которая про сеньора с деньгами.

– И что, его зовут Эрнестино? – удивился третий, который, казалось, явился в школу в нижнем белье, настолько прохудилась его одежда.

– Как мужчину могут звать Эрнестиной, лошадиная морда? Его зовут Калисто[19].

– Ну, у него, должно быть, не только деньжата есть, но еще и котелок варит, иначе его назвали бы Катонто[20], – пошутил рыжий и расплылся в улыбке, когда острота вызвала хор смешков.

– Так кто же эта Эрнестина? – переспросил ученик лет восьми.

– Это сходня. Калисто просит свести его с девицей, которой он хочет прочистить дымоход.

– Закончили острословить? – прервал его дон Мартин. – Эта история называется не «Эрнестина», несчастный, а «Селестина». И она сводня, а не сходня. В любом случае хватит болтать. Церковь считает эти книги безнравственными, и в школах они запрещены. Я учу только тому, что благословляет Церковь: христианское учение, Катон, «Семь римских мудрецов», «Песнь о моем Сиде»[21], Песни об аббате доне Хуане или Инфанте доне Педро, «Житие святого Алексия». Ни больше ни меньше.

Пристыженные мальчики умолкли. Сколько раз дон Мартин рассказывал им о проделках Ласарильо с Тормеса или о подвигах Амадиса Галльского, а теперь не желал о них вспоминать. Озадаченные ученики не знали, что на то имелась веская причина. Сочтя подобное чтение непристойным, Тридентский собор объявил рыцарские романы, Диановы книги[22] и «Селестину» «нежелательными» или «сомнительными». Еще хуже пришлось «Амадису Галльскому»[23] и «Ласарильо с Тормеса»: инквизиция внесла их в Индекс запрещенных книг.

Дон Мартин, ярый поборник свободы мысли, пытался расширить кругозор своих учеников, пересказывая им литературные шедевры, ставшие жертвами невежественных поборников нравственности, но эти штудии едва не вышли ему боком. Видимо, кто-то из детей проболтался, и однажды в школу явились инспекторы, чтобы проверить, соответствуют ли его уроки установленным правилам. В школе не нашлось ни одной запрещенной книги, поскольку дон Мартин хранил их в тайнике, зато обнаружилось, что он не использовал книги с изложением христианского учения, изданные Вальядолидским собором. Последний монополизировал печать и продажу учебников благодаря привилегии, предоставленной Филиппом Вторым: деньги от нее должны были идти на достройку собора.

Учителя должны были приобретать эти издания по смехотворной цене – четыре мараведи за экземпляр, – однако большинство уклонялось от покупки оригинала, поскольку мадридские типографии изготавливали подделки и потихоньку продавали их за один мараведи. Дон Мартин получал учебники у своего друга-печатника. Мастер ловко подделывал готические иероглифы, но отсутствие государственной печати, которая ставилась на первом листе, свидетельствовало о нарушении закона.

К счастью, сын одного из инспекторов был учеником дона Мартина, и в обмен на понижение платы за учебу учитель был избавлен от серьезных неприятностей. Использование поддельных учебников каралось лишением должности на три года в первый раз и пожизненным – во второй. Испуганный дон Мартин приобрел законные учебники и с тех пор старался не упоминать на уроках произведения, запрещенные цензурой.

Услышав его горячий панегирик текстам, одобренным моралистами, Алонсо подавил заговорщическую улыбку. Он знал о визите инспекторов и его результатах, но знал и другое: начав обучать детей в соответствии с правилами, дон Мартин втайне продолжал читать запрещенные книги, а заодно одалживал Алонсо – тот зачитывался ими по ночам.

Пока малыши читали вслух буквы алфавита на прибитом к стене плакате, в которые учитель тыкал указкой, он раскладывал свои учебники за дальним столом. Там сидели мальчики, умевшие бегло читать, а вместе с ними Хуан, который не отличал гласных от согласных, однако считал унизительным сидеть среди тех, кто был равен ему по знаниям, а именно малышей. Дон Мартин уступил, хотя и неохотно. Ему претило идти на поводу у мальчишки, но, не придумав, как решить вопрос, он предпочел отсадить Хуана за дальний стол, дабы не ранить его уязвленную гордость и спокойно вести уроки.

– Чего вы, черт возьми, от меня хотите? – Хуан вздрогнул, когда Алонсо коснулся его руки. – Еще раз назовете меня ослом, пожалеете.

– Я хотел извиниться. Мне не следовало смеяться над вашим несчастьем. Я повел себя бесчестно и сожалею об этом.

– Что вы знаете о несчастьях, если всю жизнь живете как у Христа за пазухой? – выпалил Хуан, не в силах сдержать переполнявшую его горечь.

– У каждого алтаря свой крест, Хуан. У всех свои несчастья.

– Да ну? И что же за крест вы несете?

– Вы правы… Пожалуй, мой не слишком тяжел.

– Если вы не чувствуете его тяжести, значит у вас его нет… до поры до времени. Священники говорят, что если у человека нет