Кровавый навет - Сандра Аса

Такую же привязанность испытывал он и к Алонсо, который посещал его школу с шести лет. Дон Мартин продолжал учить его, хотя после тринадцатилетия мальчику надлежало перейти в грамматическую школу – так назывались училища, где готовили к поступлению в университет, преподавая латынь и другие необходимые дисциплины.

Однако все было не так просто.

Себастьян намеревался зачислить Алонсо в Городской лицей. Дон Мартин с энтузиазмом приветствовал его выбор: он сам обучался в этом заведении под руководством выдающегося Хуана Лопеса де Ойоса[16]. К несчастью, открытие Императорской коллегии иезуитов привело к тому, что классы знаменитого учебного заведения опустели и, не выдержав конкуренции, оно закрыло свои двери в 1619 году, как раз когда Алонсо готовился к поступлению.

– Какое несчастье, Себастьян! – сокрушался дон Мартин. – Слава Богу, Лопес де Ойос давно скончался и не будет удручен, услышав это горькое известие.

– Прогресс, дружище. Времена меняются.

– Вы называете прогрессом уничтожение знаменитого учебного заведения? Городскому лицею было без малого три столетия, его безоговорочно поддерживала Корона. Он породил великих гениев пера, в том числе Сервантеса. Закрытие лицея означает закат свободной мысли. Мадрид сделается культурными задворками.

– Не стоит преждевременно отчаиваться, дорогой дон Мартин. Иезуиты учат основательно, слава их школ гремит по всему миру.

– Это не основательное обучение, а сектантская строгость! Эти приверженцы крайних взглядов лепят юношей по своему образцу, навязывая им предвзятость, которая мешает самостоятельности суждений. Они предлагают молодежи свои догмы и пресекают любое несогласие. Так они получают адептов своей веры, помимо прочего взимая с них плату, и немалую! Где теперь будет обучаться мой Алонсильо? Уж не приведете ли вы его в эту пещеру, полную безмозглых хищников?!

– Признаюсь, был бы рад. Что бы вы ни говорили, оттуда выходят образованные люди. Но следует быть скромнее в своих желаниях. Страшно подпускать мальчика так близко к церковникам. Он такой же христианин, как и я, но мое еврейское происхождение может запятнать его имя. Несмотря на мою справку о чистоте крови, по городу ходят слухи. Лучше бы держать его подальше от людей в сутанах.

– Только он, Маргарита и мы с вами знаем о еврейских корнях рода Кастро, и, поскольку ни один из нас не откроет рта, это останется тайной. Тем не менее вы делаете правильно, соблюдая меры предосторожности. Земля слухами полнится, а на Алонсо будут обращать внимание. Слишком уж он живой, слишком храбрый, слишком статный… все слишком… Такая непохожесть на других рождает зависть, сплетни и в конечном счете трудности.

– Рядом с вами он в безопасности, и я так же доверял Городскому лицею, светскому заведению с отличной репутацией. Однако после его закрытия Церковь повсеместно прибирает к рукам муниципальные грамматические школы, а я не желаю, чтобы инквизиция могла стать угрозой для сына, какой уже стала для меня. Придется искать частного учителя, который подготовит его к поступлению в университет, однако найти порядочного наставника сложнее, чем мести снег в аду. Я уже беседовал с некоторыми учителями, и их бесстыдство вопиет к небесам. Они даже читать не умеют! Последнего я за это упрекнул, и что же? Бездельник как ни в чем не бывало ответил: «Признаться, я и вправду не сведущ в кастильском, зато в латыни дам фору самому Цицерону». Какое безобразие!

– Я подтяну его по предметам, которые преподавали в Городском лицее, – предложил дон Мартин. – Разумеется, я в подметки не гожусь их талантливейшим наставникам, однако мои скромные познания вместе со светлой головой Алонсо приведут к неплохим результатам. Что вы думаете?

Идея показалась Себастьяну превосходной, и Алонсо продолжал посещать школу дона Мартина, где отдельно от других учеников изучал классические науки.

Размышления учителя прервал порыв ледяного ветра. Кто-то распахнул дверь так яростно, что прибитая к ней табличка с расписанием и расценками упала на землю.

Учитель смиренно вздохнул. Он сразу узнал сорванца, который ворвался в школу с таким грохотом.

Это был Хуан де ла Калье, тринадцатилетний сирота, потерявший мать и живший с отцом, любителем рукоприкладства. Несколько месяцев назад учитель обнаружил мальчика на кладбище Сан-Хинес; избитый и окровавленный, тот прятался за одной из могил, спасаясь от побоев. Учитель взял его к себе в дом и предложил работу слугой, но Хуан отказался, пояснив, что слово «работа» вызывает у него отвращение. На самом деле он лгал. Несмотря на побои, он любил отца и вовсе не собирался его покидать.

Тогда дон Мартин предложил ему посещать школу. Ради собственного спокойствия он предпочитал видеть мальчика ежедневно и убеждаться, что тот жив. Хуан снова отказался: что он забыл в школе? Однако учитель настаивал, и наконец Хуан, устав слушать его и тронутый вниманием к своей судьбе, был вынужден уступить.

Вместо того чтобы воспользоваться шансом и как следует учиться, он хулиганил и подстрекал товарищей к разным выходкам, но дон Мартин не сдавался. Он угадывал в задиристом сорванце благородную натуру и не отказывался от попыток его спасти.

– Добрый день, учитель, – поздоровался мальчишка, подбирая дощечку и возвращая ее на место. – Как проходит утро?

– Оно будет куда лучше, если ты запрешь за собой дверь, – проворчал дон Мартин. – Я и без того замерзаю!

Выполнив его просьбу, Хуан рухнул на скамью, стерев с лица болезненную гримасу, которая не укрылась он внимания учителя. Догадываясь, что мальчик стыдится отцовских побоев, он делал вид, что ничего не замечает, и проявлял напускную строгость, за которой скрывалась глубокая печаль.

– Не понимаю, почему ты так спешишь в школу, Хуанильо. Сколько раз я говорил, что, если ты не хочешь лишний раз получить линейкой по лбу, не приходи так рано. А линейку я ненавижу, в своей школе я никого не бью и бить не собираюсь.

Линейка, обычная шероховатая дощечка с делениями, служила орудием наказания во всех мадридских школах. Удар ее был весьма чувствительным, и, поскольку ученики ее боялись, учителя целыми днями потрясали линейкой перед классом.

– Dura lex, sed lex, – провозгласил Хуан, изо всех сил скрывавший болезненные ощущения после вчерашней порки. – Закон суров, но это закон. Вы переходите на латынь каждый раз, когда выгоняете меня зимой во двор. Что мне остается? Я смиряюсь с проклятым законом и стараюсь ничего себе не отморозить. Здесь действует тот же принцип. По школьным правилам, первый ученик, переступивший порог класса, бьет линейкой того, кто плохо себя ведет. Будьте последовательны, подавайте пример и соблюдайте закон.

– Если ты знаешь правило, соблюдай его полностью, – возразил дон Мартин. – Тот, кто первым входит в класс, берет линейку в том случае, если так велел