Кровавый навет - Сандра Аса

– Всему свое время, маэсе. – Хуан нагло улыбнулся, продемонстрировав сломанные зубы, свидетельства отцовских побоев. – Когда-нибудь вы решите пустить линейку в ход, и палач Хуан вам очень пригодится.

– Я не куплюсь на эту кровожадную волчью ухмылку, простофиля. Уж я-то знаю, что ты не волк, а угрюмый ребенок, который жаждет любить и быть любимым.

– Это я жажду любить и быть любимым? Пресвятая Дева, дон Мартин! Откуда у вас такие дикие мысли? Мне не нужны нежности, и я вовсе не угрюм. Впрочем, нет, тут вы правы: я угрюм. Линейкой наказывают везде, а меня угораздило оказаться в той единственной школе, где орава визжащих сопляков бьет линейкой мух или размахивает ею, как рыцарским мечом.

– Ни один из тех, у кого есть нос, не смеет называть ближнего сопляком, Хуанильо. Да и кого ты хочешь обмануть? Я прекрасно знаю, что твое презрение к остальным детям – грубое притворство. Мне известно, что ты вступаешься за сирот. Вчера на улице Ареналь я видел, как ты защищал мальчонку от одного из негодяев, которые воруют детей, отрубают им ноги или выжигают глаза, а потом заставляют попрошайничать. Когда ты показал негодяю кулак, он отступил и исчез. От ужаса сорванец заплакал, а ты пожалел его, утешил и даже обнял! Это не похоже на поведение бесчувственного себялюбца – так поступает человек с добрым сердцем.

– Чушь несете, учитель, – возразил Хуан, покраснев. – Не понимаю, о каких сиротах вы говорите. Не защищаю я никаких плачущих мальчиков, не утешаю их и уж тем более не обнимаю. Осторожно, учитель! С годами ваше зрение ухудшилось.

– Опять лжешь! Не веря глазам своим, я подошел ближе и увидел тебя, юный обманщик, и ты показался мне в этот миг не отъявленным хулиганом, а настоящим ангелом-хранителем.

– Говорю вам, это заблуждение, маэсе.

В этот момент дверь снова распахнулась, и дощечка упала на землю. На пороге стоял Алонсо.

– Доброе утро, – поздоровался он, возвращая табличку на место. – Учитель, мои родители передают вам привет.

– Благодарю, – буркнул дон Мартин, раздувая угли в жаровне. – Неужели вам настолько тяжело открывать дверь так, как делают обычные люди, а затем ее закрывать? Невозможно поддерживать в помещении тепло, если дверь распахнута настежь.

Алонсо последовал просьбе учителя и, косо взглянув на Хуана, молча направился к дальнему столу. Этот задира, как и Фернандо, был охоч до ссор, и в то утро его вид не предвещал ничего хорошего.

Увы, Хуан тут же принялся подначивать Алонсо.

– Доброе утро, сеньор дон! – Он вскочил с места и по-военному выпрямился, от чего его кости болезненно хрустнули. – Вы принесли домашнее задание по чистописанию? Ах! Простите меня! Я забыл, что наша премудрая овца уже освоила чистописание и теперь посещает братство Аристотеля.

– Мои уроки вас не касаются, – кратко ответил Алонсо, от которого не укрылась болезненная гримаса на лице Хуана.

– Боюсь, что касаются: если вы не будете усердствовать в учебе, придется попотчевать ваши изящные руки линейкой. Я великодушен и позволю вам выбирать. Какую из двух вы готовы подставить: левую или правую? Готов поклясться, что вам все равно.

Очередная попытка избежать ссоры провалилась, и Алонсо ввязался в перепалку.

– Вы так блажите, – усмехнулся он, – что вам проще простого понять и выполнить обе команды – «но» и «тпру». Как я вам завидую! Поскольку в братстве Аристотеля не преподают ослиный язык, я им не владею и восхищаюсь теми, кто свободно на нем изъясняется.

– Если я сломаю вам челюсть, вы мигом все выучите, идиот.

– Не утруждайте себя, – с иронией отозвался Алонсо. – Вы так преуспели в его изучении, что я не рискну с вами состязаться. А что касается любезного предложения попотчевать линейкой мои изящные руки, то займитесь лучше своей спиной. Я заметил, что она явно не в порядке.

– Заберите свои слова назад, или отправитесь домой в синяках, сопляк, – униженно пробормотал Хуан.

В следующий миг оба кинулись друг на друга.

Они были одного возраста и отличались худобой, но Алонсо превосходил противника ростом. Гладкие, сальные волосы Хуана поредели от побоев; голову же Алонсо покрывала пышная, блестящая и густая шевелюра. Маленькие, циничные, полные печали глаза – против чистого, живого взгляда. Горькая усмешка, порожденная горькой долей, и счастливая улыбка – плод счастливого детства. Один в нестираных, неглаженых лохмотьях, другой в аккуратной дорогой одежде. Полное ничтожество против изнеженного сеньорито. Алонсо – орел, а Хуан – решка одной и той же монеты жизни, которая, падая, как ей заблагорассудится, дарила усладу или разрушала мечты.

– Немедленно прекратите драку, иначе вашему покорному слуге придется отдубасить вас линейкой! – гневно вмешался дон Мартин. – Мне надоели твои дурачества, Хуанильо. Ты подстрекаешь Алонсо, а когда он отвечает, выходишь из себя. Если наговорил того, чего не до́лжно, получай по заслугам, молодой человек.

– Что я такого сказал, учитель? Я спросил, сделал ли он уроки, а этот придурок назвал меня ослом.

– Ты назвал его овцой.

– Я назвал его премудрой овцой. Ничего плохого в этом нет. А его слова оскорбительны.

– Закрой рот, или у тебя будут неприятности, Хуанильо. Алонсо, а ты с какой стати полез в драку?

– Вы же сами все только что сказали: он начал первым, назвав меня овцой.

– Премудрой овцой, – заметил Хуан. – Объясните, что в этом оскорбительного, невежда.

– Хуанильо! – воскликнул дон Мартин, щелкнув его по лбу. – Сколько можно повторять? Немедленно закрой рот!

– Он постоянно мне досаждает, учитель, – добавил Алонсо.

– А ты, вместо того чтобы его не замечать, подливаешь масла в огонь и переходишь грань допустимого, насмехаясь над его домашними неурядицами.

– Он целыми днями ко мне цепляется, – защищался Алонсо, втайне сожалея о своих жестоких словах. – Я делаю все возможное, чтобы он от меня отстал, но он пытается вывести меня из себя, и это ему удается.

– Потому что ты – пакля, дьявол тебя побери! Стоит поднести к тебе фитиль, и ты вспыхиваешь. К тому же метишь туда, где больнее всего. Ты меня разочаровал. Я учил тебя пользоваться словом не для того, чтобы ты ранил им ближнего.

Раздался стук в дверь, и в школу влетела стайка малышей, положив конец разговору. Среди гомона и суеты никто не потрудился поднять многострадальную дощечку, которая снова упала на пол. Один ученик вскакивал на спину другому и пришпоривал его, как лошадь; малыши крутили волчок; двое бились на деревянных мечах; пятеро или шестеро играли в углу в шарики, а остальные толкались, пинались, разражались хохотом, создавая оглушительный гам.

– Тише, тише! – вскричал дон