Детектив на весну - Елена Михалёва

– Пожар! – крикнул он, чтобы привлечь внимание остальных обитателей больницы, но голос прозвучал сипло.

Бертинский, не ожидавший такого, отшатнулся, но затем выронил канистру и бросился на «пациента». Он был коренастым и сильным. В другой ситуации у него были все шансы справиться с ошалевшим после укола Яковом. Если бы не аллергия.

Они сцепились в полумраке, опрокидывая на пути мебель. Яков попытался изловчиться и повалить противника. Бертинский же хрипел, чихал и изрыгал ругательства. Доктору удалось на мгновение отпихнуть Якова.

– Марина! Лампу! – закричал Бертинский, сплевывая кровь с разбитой губы. – Бросай!

Но девушка застыла в ужасе. Она стискивала в дрожащих руках керосиновую лампу так, словно не собиралась ее отпускать никогда.

Пламя внутри заплясало.

– Бросай, дура! – проревел доктор, делая шаг к пошатнувшемуся Якову.

В этот миг его скрутил спазматический приступ чихания. Такого, словно доктора могло вот-вот разорвать изнутри. Он встал, широко расставив ноги, беспомощно и комично склонился вперед и уперся в собственные колени, чтобы не рухнуть на пол, прямо в лужу скипидара.

Яков схватил ртом воздух, готовый рвануть к Марине и отнять у нее лампу до того, как произойдет непоправимое.

Но стоило ему сделать шаг, как девушка пронзительно завизжала.

Под звуки ее оглушительного визга и раскатистого чихания доктора дверь в прачечную с грохотом распахнулась, и в проеме, озаренные светом фонарей, возникли силуэты. Впереди всех был Эскис с лицом суровым и разгневанным. За ним – двое городовых в синих мундирах с оружием на изготовку. Замыкал процессию доктор Ломакин в медицинском халате, наброшенном поверх светского костюма.

От испуга Марина захлебнулась криком и выронила лампу. Стекло со звоном разбилось, и по полу потекло горящее масло.

Алексей Константинович подоспел быстрее, чем кто-либо успел опомниться. На ходу он сорвал с себя дорогое пальто и накрыл им горящую лужу до того, как она встретилась с разлитым скипидаром.

Городовые скрутили чихающего Бертинского.

Марина зарыдала и медленно сползла на пол. Она спрятала лицо в ладонях и взвыла так, словно только что осознала случившееся.

Яков, тяжело дыша, отошел в сторону. Он прислонился к холодной стене. Адреналин отступал, сменяясь слабостью и тошнотой.

Апраксин наблюдал, как городовые надевают наручники на Аркадия Львовича, который теперь был не грозным «призраком», а просто взъерошенным, чихающим и жалким человеком в дорогом, но испачканном скипидаром пиджаке.

Эскис подошел к нему. По пути он щелкнул выключателем и зажег электрические лампы под потолком. Стало светлее и спокойнее.

– Яков Петрович, целы?

– Цел. – Яков попытался улыбнуться, но улыбка вышла вымученной. – Как видите, сработал мой план. Бертинский сам прокололся и за мной пришел, заметив мой шпионаж. И никакие доказательства искать не надобно. Попался с поличным.

Эскис с укором покачал головой. От него не укрылись ни ссадины на запястьях, ни следы драки на лице его подопечного. Однако вместо упрека в его глазах промелькнуло уважение.

– Я предупреждал, что он опасен.

– Зато теперь у вас есть все улики, – хрипло ответил Яков и, закрыв глаза, добавил: – И кажется, мне срочно требуется тот самый покой и постельный режим, который вы так настойчиво мне рекомендовали. Только без новой охоты за призраками.

* * *

Прозрачное, свежее утро умыло уездный городок, дохнуло легким туманом и превратило ночной кошмар в Самаринской больнице в скандальную историю, которую еще долго будут обсуждать.

Солнце, такое по-апрельски нежное, заливало фасад клиники жидким золотом. Вся природа, от каждой травинки до набухших, лоснящихся на солнце почек на старых липах в саду, дышала обновлением и покоем.

У главного входа на отполированном гранитном крыльце стояли двое, безмолвно наблюдая за пробуждающимся днем.

Алексей Константинович Эскис, чей безупречный реглан погиб, спасая клинику от пожара, набросил на плечи больничный клетчатый плед, но это нисколько его не смущало. Доктор медленно потягивал из фарфоровой чашки душистый, обжигающе горячий кофе.

Рядом с ним, прислонившись к колонне, стоял Яков. На нем был тот самый дорогой костюм, в котором он прибыл, но сейчас он выглядел в нем иначе. Как отыгравший свою роль реквизит, ставший после спектакля собственностью артиста. Воротник рубашки был расстегнут, открывая свежий синяк на шее. В руках он сжимал простую глиняную кружку.

Яков был уверен, что пахнет от него далеко не кофе, а тем ужасным дешевым скипидаром, который оказался на удивление стойким.

– Ну, Яков Петрович, – нарушил молчание Эскис, глядя на двух воробьев на песчаной дорожке. – Кажется, ваше лечение можно считать успешно завершенным. Нервы, я надеюсь, пришли в полный порядок?

Яков усмехнулся. Всклокоченные черные кудри и ссадина под левым глазом придавали его лицу оттенок лихого удальства, контрастируя с ясной безмятежностью утра.

– Премного благодарен, Алексей Константинович, – отозвался он. – Санаторий ваш – одно удовольствие. Особенно ночные процедуры с элементами борьбы за выживание хороши. Действуют куда лучше всяких микстур. Прямо закалка для души.

Эскис покачал головой. Он попытался сохранить серьезное выражение лица, но в уголках его губ все равно возникли легкие морщинки, выдающие улыбку.

– Шутки шутками, а без вас мы бы вряд ли справились. Юрий Иванович бесконечно вам благодарен. Да и я тоже. Вы поступили как настоящий друг.

– Да пустяки, – отмахнулся Яков. Он потянулся, и тень от его высокой, крепкой фигуры легла на солнечные ступени.

– Мы решили, что вторую часть гонорара за несостоявшееся лечение вы можете оставить себе. Заслужили всецело.

– А вот за это благодарю. Нелегкая это работа – лежать в дорогой клинике, знаете ли. Куда сложнее, чем в карты обыгрывать легковерных купчиков.

Он допил кофе до дна и поставил глиняную кружку на каменный парапет. Со стороны улицы донесся стук отъезжающей полицейской пролетки. Приставы увозили последние материальные доказательства вчерашнего преступления, на которые указал сам сломленный Бертинский. В порыве отчаяния, или же под действием препаратов от аллергии, он откровенно признался, что помогал Мяснову разорить больницу от обиды. Его не назначили главным врачом после смерти Самарина, отдав предпочтение более молодому и энергичному Ломакину. Аркадий Львович подобного оскорбления не снес. И Марину подкупил, чтобы она помогала в организации саботажа и мелких происшествий, а когда нужно, даже «видела призрака собственными глазами».

Все было кончено.

– Нам, пожалуй, тоже пора возвращаться в Петербург. – Яков снова потянулся, расправляя плечи и с наслаждением чувствуя, как утреннее солнце греет спину через ткань. – Не хочу, чтобы меня здесь запомнили. К тому же, – он многозначительно подмигнул, – меня в городе ждут неоконченные дела. Без меня там, поди, уже скучают люди.

– А эти люди заточены