Детектив на весну - Елена Михалёва

его одолела прямо-таки настоящая бессонница. Сколько бы Яков ни ворочался под скрип пружин и храп Спиридонова, сон не шел. Мысли метались, не находя покоя, как у гончей, что чуяла скорую охоту. Глупо было отрицать его горячую любовь к риску и всякого рода опасностям. Посещение дома Бертинского как раз относилось к таким мероприятиям. Невозможно было предугадать, что именно его там ожидало.

Его размышления прервал тихий скрип двери. В комнату заглянуло ангельское девичье личико в белом чепце.

– Яков Петрович? – громким шепотом позвала его Марина. – Вы не спите? Слава богу. Пожалуйста, пойдемьте со мной. Я совсем позабыла о том, что вам необходимо принять капли на ночь. Если Софья Станиславовна узнает, она меня со свету сживет за мою рассеянность. Я так боюсь по ночам бродить из-за призрака.

Он приподнялся на локте, оценивая обстановку. Сосед Спиридонов храпел как ни в чем не бывало. Медицинская сестричка топталась на пороге, опасливо оглядываясь через плечо в темный коридор.

– «Проснитесь, я забыла дать вам снотворное?» – насмешливо спросил Яков и хитро подмигнул девушке. – Если хотели побыть со мной наедине, так бы сразу и сказали.

– Нет же. – Марина насупилась и часто заморгала. – Я просто ваши лекарства оставила в процедурной. Я одна сегодня дежурю, фельдшер отпросился. – Она сплела вместе пальцы в молитвенном жесте и горячо прошептала: – Я боюсь одна ходить в такую пору. Пожалуйста, не смейтесь.

Мысль о том, что это все чересчур подозрительно, промелькнула у Якова с первой же секунды, стоило сестричке объявиться посреди ночи. Слишком уж настойчиво она его звала.

«Если они хотят меня убрать, значит, я на верном пути. Рискнем», – подумалось ему.

Эскис бы непременно отругал его за такое.

– Конечно, душа моя, – ласково сказал Яков вслух, выбираясь из постели. – Я в любом случае буду рад вашей премилой компании и ни в коем случае не стану над вами смеяться. – Он надел халат и снова подмигнул Марине. – Ведите и ничего не бойтесь. Я с вами.

Без приключений они миновали тихий сумрачный коридор.

Процедурная была погружена в полумрак. Горела лишь одна маленькая лампа под зеленым абажуром. Она отбрасывала текучие чернильные тени на инструменты и препараты в стеклянных шкафах. Никого, кроме них, там, разумеется, не было.

– Присядьте, Яков Петрович, – засуетилась Марина, пододвигая ему табурет. – Сейчас, я только капли для вас приготовлю, а вы посидите, мне так спокойнее.

Она завозилась у стола спиной к нему. Яков заметил, как нервно вздрагивают ее плечи, пока она капала в мерный стакан лекарство.

– Вот. – Девушка подошла так близко, что едва сама не села к нему на колени, и мягким, заискивающим голосом спросила: – Позвольте мне?

Марина поднесла маленький стаканчик с жидкостью прямо к его губам, но Яков не спешил ничего пить. Настойчивое кокетство он воспринял с улыбкой и медленно положил левую руку на талию девушки. Марина смотрела на него сверху вниз напряженно и выжидающе.

Не сводя с нее взгляда, Апраксин подался вперед и шумно потянул носом. Мятный, пряный запах предложенного лекарства показался ему незнакомым. Отличным от того, что прежде давали ему медсестры по предписанию доктора Ломакина.

– Ну что же вы, Яков Петрович? – Марина невинно похлопала ресницами и придвину-лась к нему еще теснее. – Пейте уже, не томите.

Яков отстранился.

– Боюсь, душенька, ваш призрак снова перепутал этикетки. Уверяю, что это не мой препарат.

– Ах, какой же вы несносный. – Девушка надула губы. – Так и думала, что с вами проблем не оберешься.

Прежде чем он сообразил, наивная сестричка переменилась. В ее правой руке блеснул шприц.

Он не успел среагировать. Она действовала с обманчивой плавностью и неожиданной быстротой. Игла воткнулась Якову в плечо молниеносно. Острый укол в руку, резкое движение поршня – и холодная волна тут же разлилась по телу.

– Что вы…

Он оттолкнул сестричку и выдернул опустевший шприц. Вскочил на ноги. Сделал неуверенный шаг к отступившей Марине. Пошатнулся. Потому что мир вдруг накренился и поплыл куда-то в темноту.

Последним, что Яков увидел, было лицо склонившейся над ним девушки. Ее робкая улыбка превратилась в жесткую усмешку, исказившую милые черты.

– Это поможет вам от бессонницы.

* * *

Он очухался из-за едкого запаха, который навязчиво забивался в ноздри. Голова кружилась и пылала. Густо пахло скипидаром, будто он плавал в нем.

Яков попробовал пошевелиться. Его руки были стянуты грубой веревкой, а тело ломило от неудобной позы. Он лежал на холодном полу больничной прачечной. Освещенные колеблющимся пламенем керосиновой лампы, спиной к нему стояли двое: доктор Бертинский и Марина.

– …и когда здесь все вспыхнет, – с присвистом говорил Бертинский, чья аллергия в очередной раз разбушевалась из-за едких паров, – никто и не подумает, что это поджог. Спишут на призрака. Все уже и так в него поверили. А то, что новый пациент, страдающий лунатизмом, погиб, так это превосходно. Даже идеально. Несчастный случай с летальным исходом. Клинике от такого никогда не отмыться.

Он с кряхтением поднял большую канистру и принялся щедро расплескивать ее содержимое по полу, облил груду грязного больничного белья, сложенного в углу, и в очередной раз прервался, чтобы чихнуть в платок.

Бледная Марина с лихорадочно блестящими глазами держала в трясущихся руках зажженную масляную лампу.

– Только бы поскорее, Аркадий Львович, – кусая губы, взмолилась она. – Я не могу больше этого запаха выносить.

– Потерпи, дура! – рявкнул на нее Бертинский, снова чихнув в платок. – Скоро все закончится. И мы будем с тобой богаты. Очень богаты.

Яков лежал неподвижно, но вовсе не бездействовал. Выживание на улицах его многому научило. Первым делом он определил, что веревки намотаны второпях и кое-как. Почувствовал, как между петлей и запястьем обнаружился небольшой зазор, достаточный для того, чтобы у него появился шанс. Медленно и едва заметно Яков начал работать пальцами, скручивая кисть и чувствуя, как грубые волокна веревки впиваются в кожу. Боль была неприятной, но, к несчастью, знакомой – своеобразной ценой свободы. Выпутываться ему было не впервой в буквальном смысле.

– Смотрите-ка, наш барин очнулся, – усмехнулась Марина, заметив его движение.

Бертинский обернулся. Его покрасневшее лицо, искаженное злобой и аллергическим страданием, напоминало опухшую маску.

– Ничего, – проворчал он. – Ему недолго осталось. Вместе со всем этим старьем сгинет. Незачем было по ночам колобродить и разнюхивать. Думали, я совсем идиот, чтоб обо всем не догадаться? Сначала Ломакин нос свой стал совать. Потом этот столичный докторишка нарисовался. А на следующий день – «богатенький» пациент, которому до настоящих холеных юнцов ой как далеко.

Дослушивать излияния Бертинского Яков не собирался. Ему как раз удалось высвободить одну руку, и