Однажды в Гарлеме - Колсон Уайтхед

8

Рыжий чтил закон, но не любил его земных представителей — шерифов и их помощников в родном городке, копов и сыщиков здесь, в Нью-Йорке. И когда ку-клукс-клан сжег бакалею его отца — тот обслуживал и белых, и цветных, сманивая клиентов из магазинчика Мертл на Главной улице, — шериф посоветовал им подумать дважды, прежде чем вновь открывать лавку, и со скучающим видом сплюнул в золу слюну, коричневую от табака. Может, он сам и обрызгал лавку бензином. Родители Рыжего вместе с его сестрой перебрались в Декейтер, а Рыжий подался в Нью-Йорк. Мать с детства называла его «важной шишкой», и когда он садился в междугородний автобус компании «Грейхаунд», сказала ему: «Вот видишь, я же говорила». Здешние полицейские того же сорта, но Гарлем такой огромный и суматошный, что они попросту не успевают донимать народ так часто, как хотелось бы, решил Рыжий. Им приходится тратить силы на всех сразу, и Рыжего это совершенно устраивало. У сыщика, заглянувшего в тот день в мебельный, даже не было времени толком его застращать. Едва он подошел, как Рыжий тут же и сообщил ему, что Карни нет.

* * *

— Чего он хотел? — спросил Карни. Он высадил Перчика и вернулся в магазин; настроение у него испортилось.

Рыжий вручил ему визитку сыщика. Детектив Уильям Мансон из 28-го участка. Артур предупреждал Карни, что к нему заявится кто-нибудь из полицейских, которым платит Чинк. Поспрашивать об отеле «Тереза», а может, и кое-каких товарах из его магазина. Карни испытывал судьбу, и судьба в ответ решила испытать его.

— Фредди заходил?

— Нет.

Рыжий добавил, что сегодня продал товара на круглую сумму, но Карни его не слушал. Он заперся в кабинете и просидел так до самого закрытия, раздумывая о дне, проведенном с Перчиком, и прочих неприятностях.

Дверь его квартиры оказалась закрыта на цепочку — в его отсутствие на цепочку закрывалась только Альма, — и Карни пришлось постучать, чтобы попасть к себе же домой. Утром вор, вечером эта леди. Карни ждал. Странная парочка из соседней квартиры оставила у своей двери пакет с какой-то зловонной дрянью; грязные пятна в подъезде непривычно бросались в глаза. Порой грохот поездов проникал сквозь бетон и стальные балки в здание, и Карни чувствовал его подошвами, вот как сейчас. Как он мог обречь жену и ребенка на жизнь в подобном месте?

Альма разглядывала его в щелочку дольше, чем требовалось, — так показалось Карни, — и это была первая странность.

— Мэй уснула в вашей кровати, — сообщила Альма. Значит, Элизабет дожидается, когда можно будет улизнуть незамеченной, или тоже уснула. — А я взялась за уборку.

Карни попытался взбодриться. Отправился за Альмой на кухню и принялся помогать. На ужин жаркое с горошком. Карни с тещей старались держаться в разных углах тесной кухни, а если, протискиваясь друг мимо друга, им случалось столкнуться, избыточно извинялись. Альма молчала, значит, что-то задумала, но говорить пока что не хочет: это на нее не похоже. И это вторая странность.

— Вроде стало прохладнее, — заметил Карни.

— Все равно жарища, — ответила Альма.

Она вытирала красно-белым клетчатым полотенцем большое белое блюдо. Это блюдо она, помимо прочего, подарила им с Элизабет на свадьбу. Теперь на блюде виднелись щербины и сколы, змеились черные трещины.

Карни отмалчивался, как делал всякий раз, когда клиенты метались по магазину. То ли им очень дорого, то ли они зашли к нему случайно и теперь искали предлог, чтобы смыться.

— Элизабет на днях упала в обморок, — наконец проговорила Альма. — Я очень испугалась.

Это случилось вчера. Почему бы так и не сказать?

— Еще несколько недель, — ответил Карни и аккуратно, стараясь не шуметь, положил столовые приборы в раковину.

— Мы с Лиландом подумали, — продолжала теща, — что, если Элизабет до родов поживет у нас? Доктор назначил ей соблюдать постельный режим, а тут это сложно. Да еще и жара. — Альма произнесла это ласково, эдак по-доброму. Прежде ей не случалось его уговаривать, и сейчас она не знала, как лучше взяться. — У нас уютно, а ты все время в магазине. Я позабочусь о ней, избавлю тебя от хлопот.

— Спасибо за предложение, но мы и сами справляемся.

— Да и Мэй будет проще, — не унималась Альма, — в отдельной комнате. Тем более у нас окна в разные стороны и квартира проветривается.

— И Мэй тоже? Вот, значит, как?

— Разумеется, она не захочет расстаться с мамой в таком возрасте. А ты весь день в магазине. Это разумно.

— Разумно.

— Мы считаем, что так будет правильно. Моя мама всегда говорила…

— А ваша мама не говорила вам, чтобы вы не совали нос не в свое собачье дело?

— Рэймонд!

— «А я весь день в магазине». Так ваша мама не говорила вам, чтобы вы не совали нос не в свое собачье дело?

— Ты разбудишь Мэй, — сказала Альма.

— Она спит как сурок. Поезд грохочет всю ночь. Она спит как сурок.

Он никогда еще так не разговаривал с тещей, но чувствовал, что рано или поздно придется.

Она тоже это чувствовала. Альма вытерла руки кухонным полотенцем. Повесила его на кран над раковиной — идеально ровно.

— Ты как со мной разговариваешь? Кем ты себя возомнил, ниггер? — парировала Альма. — Я таких уличных ниггеров, как ты, за свою жизнь навидалась, ходят руки в карманы. — Она ссутулилась, передразнивая их, и произнесла грубым голосом с утрированным акцентом, характерным для цветных: — «Я всего лишь стараюсь заработать доллар-другой». Думаешь, я не знаю про твои махинации? Про эти твои приемчики?

С одной стороны, она говорит честно. С другой…

В гостиной зазвонил телефон. Раз, другой. Альма оправила платье и пошла отвечать. Карни оперся о раковину. Отсюда ему было видно окна кухонь на четырех этажах соседнего дома: в одном окне темно, в другом свет горит, но на кухне никого; в третьем мелькают руки, по локоть в мыльной пене; в последнем тонкая смуглая рука стряхивает на улицу пепел с сигареты. Каждый живет как может. Поезд Первой линии подъехал к станции на Сто двадцать пятой, Карни почувствовал это ступнями. Не видно ни окон вагонов, ни как пассажиры высыпали на платформу, спустились по лестнице, но Карни представил, как они идут по своим — не всегда приятным — делам. Это движение неизменно, как закаты и ссоры. Пассажиры разошлись по домам — своим персональным вагонам; из квадратных кухонных окон льется свет. Можно подумать, люди живут в поездах, поставленных друг на друга.

Барыга, еще и вор. Ведь он украл ее дочь.

Но обратно