Продавец крови - Александр Сергеевич Долгирев

– Насколько я знаю, бывает по-разному.

– Но жизнь их, так или иначе, резко меняется. И появляется окно, в которое их можно «изъять» так, как будто их и не было.

– Поясните.

Пиотровский, наконец, перестал метаться и вернулся к столу.

– Я старался на пушечный выстрел туда не приближаться, но, думаю, у чекистов все в порядке с отчетностью по их «клиентам». А вот родственники осужденных по политическим статьям могут проходить через менее жесткую регистрацию. Например, людям запрещено жить в столицах, они выезжают с прежнего места жительства – это записывается, а на новое место не приезжают – теряются по пути.

– Это очень специфическая ситуация.

– Я не уверен, что она такая уж специфическая, но даже если так – это лишь один возможный путь. Суть в том, что после ареста отца – а вы сами знаете, что часто забирают обоих родителей – сына или дочь предателя Родины исключают из школы или университета, увольняют с работы и высылают за сто первый километр. А он до нового места еще не добрался и там числиться не начал. Да они даже из документов комсомола в этот момент выпадают. Все, что у них есть, – это паспорт, – я говорю о той возрастной группе, к которой относятся погибшие по нашему делу. Но паспорт уничтожается в момент похищения. Ну или не уничтожается…

– Или не уничтожается… – задумчиво повторил Дмитрий. – «Мертвые души» какие-то.

– Только там люди уже были мертвы… – покачал головой Пиатровский.

– Нестор Адрианович, вы понимаете масштаб того, о чем говорите?

– О, Митя, я понимаю. Но на самом деле масштаб меньше, чем может показаться. Нужен человек, который знает об арестах, хотя, если бы эту схему делал я, я бы опирался на данные по приговорам – для надежности. Кроме того, должен быть доступ к материалам о семейном положении осужденных, чтобы можно было выбирать. Ну и, наконец, нужен тот, кто сможет перехватывать жертв в нужный момент. Помните татуировку на руке того мордоворота с отстреленным лицом? Татуировка характерная. Можно уложиться в три – пять человек на стороне наших коллег-чекистов и в одного-двух на стороне упырей. Причем вы сами понимаете, что это могут быть одни и те же люди.

– Боже!.. – не удержавшись, воскликнул Дмитрий.

Пиотровский грустно хмыкнул. Белкин все еще осмысливал тот лабиринт, который перед ним открылся и продолжал открываться, подхватываясь огнями факелов на поворотах, но эти факелы не показывали правильный путь, а лишь запутывали. Схема Пиотровского объясняла все – она объясняла большое количество безымянных трупов, она объясняла татуировку на руке человека со шрамом, объясняла «лейтенанта Андреева», убившего Князева. Единственное, чего она не могла объяснить, так это того, зачем в это дело втянули Белкина и почему ему еще не обрубили пальцы по самую шею.

Дмитрий посмотрел на Пиотровского, который явно был рад поделиться своей догадкой хоть с кем-то. Вернее, не рад – он испытывал облегчение.

– Нестор Адрианович, вы говорили об этом кому-нибудь, кроме меня?

– Митя, я что, похож на идиота?

Белкин издал смешок – кажется, ему начинали изменять нервы.

– Да нет, вы совсем не идиот. Это я идиот. Вот что, Нестор Адрианович, если вас будут спрашивать, вы ничего этого здесь не говорили, и вообще, ваше участие в деле свелось к вашим профессиональным обязанностям.

– Боитесь, что могут прийти?

– Я знаю, что придут. Рано или поздно. Не хочу, чтобы вас задело.

Пиотровский прикрыл глаза.

– А я, знаете, наверное, был бы не против, чтобы задело. Лучше меня, чем вас. Вы моложе, у вас еще все впереди.

– Выкиньте это из головы, Нестор Адрианович! Я продолжу делать то, что должен, и буду надеяться, что вы все же ошибаетесь. И вам стоит поступить так же.

– Конечно, Митя, конечно. Но прежде я, пожалуй, напьюсь…

* * *

Следующее утро оказалось дождливым и холодным. Осень продолжала наступление, постепенно выдавливая воспоминания о лете. Белкин пришел сюда будто бы по частным делам, что, конечно, было не совсем правдой. Тем не менее он не стал беспокоить Степана Савельича.

С того дня, когда здесь обнаружили обескровленный труп молодого человека, в этом дворе ничего не изменилось – только палые листья еще не были сметены в кучки. Кажется, Прохоров пока не вышел на смену, что выглядело странно – утро было уже не очень раннее. Дмитрий посмотрел на хмурое, беспросветное небо безо всякого выражения и встал рядом с лавочкой, на которой общался с Прохоровым в первый раз.

Мысли Белкина были тихи и размеренны, будто безумная теория Пиотровского наконец уняла зуд в его разуме. Это объяснение, каким бы чудовищным оно ни выглядело, было все же объяснением, чем-то большим, чем ничто.

Разговор Таратина с Вернером оказался не то чтобы совсем бесполезным, но не двигал дело вперед. Профессор считал, что помешательство Андреева было на почве науки из-за некоего тупика, в котором тогда пребывали исследования Института. Кроме того, выяснилось, что самого Вернера от расспросов следователей тогда защитил лично Богданов, якобы из-за проблем со здоровьем, которые навалились на профессора на фоне всех этих событий. Это было подозрительно, но Таратин не считал, что Вернер имел к тем убийствам какое-то отношение, и Белкин принял его доводы.

Вертелась в голове Дмитрия и еще одна мысль – посторонняя, но очень навязчивая. Он думал о том, правильно ли поступил, когда прошлым вечером пригласил Зину в театр. «Идти на завод, чтобы попасть в театр – такого со мной еще не случалось. Но звучит интересно», – улыбнувшись, сказала она. Для Белкина тоже звучало интересно, но немного по другим причинам, и это его изрядно пугало – дело в том, что в те редкие минуты, когда он не думал о безымянных трупах, крови, Богданове и смерти, он думал об Александре Рысиной. Пожалуй, теперь, спустя пару дней, можно было признаться хотя бы самому себе, что она ему очень понравилась. Мысли не пугались ничего – ни совестливых уколов, ни обстоятельств их знакомства, ни даже мрачных воспоминаний о другой Александре, которая некогда оставила в его жизни глубокий след…

– По мою душу, начальник?

Прохоров подкрался к Белкину незаметно, и Дмитрий обругал себя за рассеянность. Он резко повернулся к дворнику, но у того в руках была лишь метла, и он явно не имел в виду ничего дурного. По крайней мере, пока.

– По вашу, Прохоров.

– Это подождет? Мне нужно работать.

Белкин бросил взгляд на двор, по которому сновали торопливые тени последних граждан, выходивших на службу, и спросил, не поворачиваясь к дворнику:

– Откуда ты узнал об этом трупе?

– Работа такая