Русские поэты. Предсказанный уход - Олег Алексеевич Шаповалов

«Воспоминаниями о «бабушке», очевидно, была навеяна запись Сологуба от 14 июня 1885 года.

«Посреди живых людей встречаются порою трупы, бесполезные и никому не нужные. Это тени прошлого, обломки разрушенных зданий. Они живут тем, что умерло с их молодостью и что давно бы уже пора хоронить. Да не всякий труп зарывается в землю, не всякая падаль выбрасывается далеко от селений живых», – цитирует Сологуба М. Павлова, один из самых глубоких исследователей его жизни и творчества.

«Бабушка» принимала участие в наказании ребятишек, когда это требовалось. Но главная роль здесь принадлежала родной матери Татьяне Семеновне – та уж если порола, то от всей своей надломленной души.

Федор Сологуб в зрелом уже возрасте составит с не совсем ясной целью текст, озаглавленный им «Канва к биографии». Это и в самом деле некая канва, охватывающая период от самых первых воспоминаний до 1907 года, краткие предложения в телеграфном стиле. Возможно, «телеграмма» предназначалась самому себе для создания затем развернутой автобиографии. Так вот, едва ли не пятая часть этих «канвинок» так или иначе связана с поркой и другими телесными наказаниями. Не просто зарубки в памяти, а шрамы, оставшиеся от розог!

«Рукавички дал мальчику подержать. А тот их украл. Мать ходила меня искать. Потом порка».

«Розги в доме Северова дважды. Мое красное лицо. Розги в доме Духовского, часто».

«Неудачное ношение письма к хромому мировому: М<ихаил> М<ихайлович> перехватил. Страх Тонюшин. Ее письмо к М<ихаилу> М<ихайловичу> – просит не говорить. А меня высекли».

«Драка на улице. Не давай сдачи. Высекли».

«Муки мои при учении грамоты. Крики бабушки. Колени. Мать меня уводит. Сечет».

«Наклейка почтовой марки на письмо, которое я сам же снес Витбергу. Купил его в мелочной лавке. Сначала смеялись, потом высекли».

Юного Федю нередко пороли даже не за провинности, а просто так, для «профилактики». Как вам понравится такой метод воспитания?

Порки не прекратятся и дальше, Федора будут пороть постоянно и тщательно, в совершенном убеждении, что без этого образовательный процесс не полноценен. Розги в школе, розги дома – бесконечно.

В десять лет хлопотами Агаповых Федю определили в двухклассное Никольское приходское училище, где он проучится с 1873 по 1875 год.

Далее будут Владимирское уездное училище в Петербурге (с 1876 по 1877 год) и Рождественское городское училище (1877–1878 годы).

«Елена Ивановна привела меня в школу. Дома вечером для острастки порка».

«Приходское училище. Попов Ив<ан> Ив<анович>. Штатный смотритель, толстый, маленький, в вицмундире. Визгливо кричит на шалунов: – Всех высеку!»

«Первый класс уездного училища. Галанин. Хрюкающий голос. Красный нос. Бьет по щекам. 20 коп. за чтение книги из уч<ительской> библ<иотеки>».

«При первом случае шалости или лени звали родителей, секли и просили и впредь поступать так же. Тогда уже секли без долгих справок. Так было и со мною. Секли часто, за шалости, иногда за неприготовленный урок, за грам<матические> ошибки, кляксы и пр.».

«Шалость на улице. Галанин. Наказание розгами в шинельной, меня и Табунова».

Из Федора Тетерникова, если можно так сказать, высекли искру божью. Хотя она и так бы наверняка проявилась без всяких посягательств на филейные части, поскольку жила в будущем поэте и искала выход. Учился Федор хорошо и прилежно и к 16 годам изрядно поднабрался знаний. Без всякой протекции в 1879 году он смог поступить в Санкт-Петербургский учительский институт, один из лучших в России из числа тех, что готовили преподавателей для народных школ и городских училищ. Конкурс был четыре человека на место, но Тетерников этот барьер легко преодолел и в продолжение нескольких лет жил и учился на полном пансионе.

В «Канве» им отмечены студенческие годы (1879–1882):

«Приемный экзамен в институт. Простая обстановка. Кто-то поднял руку, просится выйти – и это насмешило. Медицинский осмотр. Очень неловко – следы от недавних розог. Впрочем, видел только доктор и очень тактично промолчал».

«Мать и бабушка у Сент-Илера. Просят сечь. Позвали и меня. Назидание Сент-Илера».

«Несколько раз р<озги> у Сент-Илера. Все три года по нескольку раз С<ент>-Ил<ер> призывал к себе, и меня секли».

«Последняя порка в институте после окончания, за пьянство».

Карл Карлович Сент-Илер был директором Учительского института, преподавал курс педагогики и религиозного воспитания. Сологуб сделал о нем такую запись: «Поседел, но бодр, сановит, важен и очень добродушен. Любит тонкую лесть, такую, про которую нельзя сказать: «льстит», а можно сказать: «воздает должное». Кажется, похож не столько на француза, сколько на обрусевшего немца, немножко даже на колбасника смахивает».

И этот «очень добродушный» человек практиковал у себя в институте телесные наказания? «Последняя порка» студиозусов «за пьянство» вообще вызывает сомнения. Известно, что выпускники поехали отмечать окончание института за город. И кто бы их там порол? А Тетерников так и вообще не употреблял ни пива, ни более крепкие напитки, портерные и прочие распивочные обходил за версту, в студенческих попойках не участвовал.

Уже упоминавшаяся М. Павлова полагает, что в «Канве» может присутствовать некий элемент «придуманности», во всяком случае, там, где говорится об учебе в Учительском институте. И не просто полагает, а ссылается на сохранившиеся дневники этого учебного заведения, где в графе «Неисправности воспитанников и наказания» фамилия Тетерникова действительно встречается четыре раза за время обучения, но пометок о наказании студентов розгами нет. Выходит, не пороли студентов в институте.

«Самой серьезной мерой порицания за проступок было лишение воспитанника воскресного отпуска домой, а наиболее суровым – исключение из института. Таким образом, факт, приведенный Сологубом в «Канве к биографии», документально не подтверждается», – пишет М. Павлова.

Зачем же Сологуб в тексте «Канвы» зафиксировал то, чего не было? Быть может, в качестве «либретто» будущего романа о «поротом поколении»? Кто знает.

В остальном заметки Сологуба сомнений не вызывают. Самое поразительное, что Федор продолжал получать «физические замечания» розгами, уже будучи 19-летним, работая учителем математики в Новгородской губернии! От души секли и в училище, куда его направят на работу, и дома наказывала розгами неотступно следовавшая за ним мать. Сечь взрослого человека, учителя?! Было ли это законным? Правильнее сказать, что это было самым обычным делом, мало кого тогда удивлявшим.

Из истории телесных наказаний на Руси

Телесные наказания в России имеют историю древнюю, жестокую, нередко кровавую – тянется она с допетровских времен через все века.

Крепостные крестьяне постоянно подвергались истязаниям. Ужасные страницы связаны с именем богатой московской помещицы (имения в Московской, Вологодской и Костромской губерниях) Дарьи Салтыковой (Салтычихи), которая вошла в историю как изощренный садист и серийная убийца.

На ней кровь более сотни холопов и холопок (девушек и женщин садистка умерщвляла с