Русские поэты. Предсказанный уход - Олег Алексеевич Шаповалов

О своем отце рассказывал он следующее. Кузьма Афанасьевич Тютюнников (Тетерников) происходил из малороссийских крепостных крестьян Черниговской (по другим сведениям – Полтавской) губернии. Дата рождения неизвестна, но это могло быть лет за 25–30 до отмены крепостного права в 1861 году. Фамилия помещика, в чьей собственности находились крестьяне, – Иваницкий, так Сологуб запомнил. В результате отношений барина и некоей крепостной пейзанки, девушка понесла, была выдана замуж за крепостного Афанасия. В этом браке и родился Кузьма, получив отчество Афанасьевич.

Барин не забыл свою кровиночку – отдал в обучение портновскому ремеслу, а потом сделал своим лакеем. От барина-благодетеля Кузьма сбежал в степи Причерноморья, где многие тогда искали воли. Проскитавшись года полтора, вернулся назад в поместье, был порот, но потом прощен.

«Однажды, переправляясь со своим барином через какую-то реку осенью, он провалился с экипажем и пробыл в воде несколько часов; от этого получил чахотку…», которая в итоге и сведет его в могилу.

Из малороссийской глубинки путь вольного уже Кузьмы лежит аж в столицу Российской империи Санкт-Петербург. Здесь появятся жена, дети, свой угол («Комната в два окна. Между ними на столе отец шьет. За перегородкой спальня», – вспоминал Сологуб), скромная, но позволяющая семье сносно существовать работа. Барская учеба пригодилась: в 1862 году Кузьма Тютюнников, выдержав испытания, получил свидетельство Петербургской ремесленной управы на звание мастера портного цеха и мог теперь на законных основаниях заниматься портновским ремеслом.

Свою фамилию Тютюнников он вскоре сменит на Тетерникова. Зачем? Возможно, не хотел, чтобы что-то напоминало о его малороссийских корнях, ведь «тютюн» – это «табак» по-украински.

Ольга Черносвитова:

«У самого Федора Кузьмича на всю жизнь сохранилось самое светлое воспоминание об отце. Когда он говорил о нем, даже в последнее время болезни, лицо его прояснялось улыбкой и глаза становились светлыми и добрыми: немногие факты из его короткой жизни с отцом были навсегда овеяны детской радостью».

Отец, по воспоминаниям знавших его, был мягкий, добрый человек, не чуждый культуре, интересовавшийся театром, литературой. Про него говорили, что «сразу заметно было, что не из простых мужиков». Жаль, что влияние отца на Федю было слишком непродолжительным. Кузьма Тетерников умер в 1867 году, тяжело болея чахоткой, когда сынишке было всего 4 года.

«Смерть отца. Лег на стулья и заплакал. 1867. Вывеска с ножницами на кресте», – писал Сологуб в набросках к автобиографии.

О Кузьме Афанасьевиче позже он напишет такие строки:

Я посетил печальное кладбище,

Последнее, спокойное жилище,

Где похоронен мой отец,

И над его безвременной могилой

Припомнил я, смущенный и унылый,

Его страдальческий конец,

И проносилися в воображенье

Те темные, печальные мгновенья,

Когда отец мой умирал,

И я, в слезах, свои ломая руки,

Томяся от тоски и тяжкой муки,

Впервые горько зарыдал.

Отрывок из поэмы «Перед отцом», 30 марта 1880 г.

Суровая женщина

«Ф<едор> К<узьмич> при жизни охотнее говорил об отце, нежели о матери, и скорее вспоминал он что-либо, имевшее к ней лишь косвенное отношение», – сообщает Черносвитова. О молодых летах Татьяны Семеновны Тетерниковой почти ничего не известно, даже год ее рождения – 1832-й – под вопросом. Происходила она из крестьянской семьи, жившей в селе Фалилеево Гатчинской волости Петербургской губернии – всего 54 двора на середину XIX века. Отец ее был вполне справным крестьянином, умевшим обеспечить своим трудом и кров, и пропитание для семьи. «Он никогда не бил своих детей», – со слов Сологуба записывает Черносвитова. Тем удивительнее то, что будет делать Татьяна Семеновна со своими собственными детьми. Откуда в ней это возьмется?

Черносвитова: «А Ваша мама, Ф<едор> К<узьмич>, была строгая, часто сердилась на Вас?» – спросила я. «Она ли не была строгая!» – и тут я узнала, что мать Ф<едора> К<узьмича> при всей своей любви и самоотверженности по отношению к детям была строга и взыскательна до жестокости, наказывала за каждую оплошность, за каждое прегрешение, вольное и невольное: ставила в угол, на голые колени, била по лицу, прибегала к розгам: за грубость, за шалости, за опоздание в исполнении поручений, за испачканную одежду, за грубые слова, позднее за истраченные без ее санкции деньги, хотя бы в размере нескольких копеек».

Стоит лишь посмотреть на фото матери Сологуба, и по ее лицу станет ясно, до какой степени суровости можно дойти. Но ведь и все обстоятельства жизни в Петербурге к этому вели.

После смерти Кузьмы Афанасьевича, доставлявшего Тетерниковым средства к существованию, семья все более и более скатывалась в нищету. Попытка Татьяны Семеновны поправить дела, сделавшись прачкой, успехом не увенчалась: клиенты, которых она обстирывала, часто просто не платили ей.

Пришлось снова наняться прислугой в дом к уже знакомой ранее вдове коллежского асессора Агапова.

Семья эта, кроме главной хозяйки Галины Ивановны Агаповой состоявшая из ее сына Михаила Михайловича и двух дочерей – Антонины и Галины (увы, успевшие побывать замужем, они умрут совсем молодыми), стеснения в средствах не испытывала. Но все же Агаповы взяли лишь одну прислугу на все про все – и стирать, и готовить, и убираться в доме. Всю эту нелегкую работу мать 4-летнего Феди и 2-летней Ольги исполняла за жалованье 5 рублей в месяц. Зато была и крыша над головой (жили они тут же, в углу, который выделила «барыня»), и подкормиться можно было на хозяйской кухне. Галина Ивановна в общем-то с вниманием относилась к ребятишкам Тетерниковым – стала их крестной матерью (крестила в церкви), принимала участие в воспитании, дети, чувствуя заботу, называли ее «бабушкой». У маленького Феди имелась возможность бывать на даче, в театре, слушать музыку, а когда выучился читать, получать книги и журналы, читая их запоем. Собственно, Агаповы стали для братика с сестренкой настоящей семьей.

Но, повзрослев, переосмысляя свое детство и отрочество, Сологуб даст вовсе не радужные оценки того периода: это была жизнь в обстановке мещанской пошлости, бездуховности, затхлости, мелочности, взбалмошности. Жизнь между чадной кухней, где надрывалась мать, и «бабушкиной» комнатой, изрядно прокуренной Галиной Ивановной, где нервная дама давала ему уроки.

Будь все в розовых тонах, разве бы написал Сологуб эти строки в июле 1883 года, когда «бабушка» отходила в лучший мир:

Как дух отчаянья и зла

Ты над душой моей стояла,

Ты ненавистна мне была,

Ты жизнь ребенка отравляла.

Я был беспомощен и слаб

И под ферулою[4] твоею

Склонялся, гнулся я, как раб,

Душою юною