Воронка. Спаси меня - Майя Тень

мое поведение будет выглядеть естественно. Мое отсутствие заставит задуматься Елену Анатольевну не раньше чем через пол дня. Как раз к тому времени Лев протрезвеет и начнет звонить Гордееву. Я дала своим врагам хорошую фору. Теперь очередь за ними, и очень надеюсь обещание не трогать моих близких они выполнят добросовестно.

Глава 37

— Чего ревешь-то? — ухмыляется этот верзила. Да не боись, личико, скорее всего разукрасят, но убивать, по крайней мере сразу, тебя не будут. — А там, кто его знает, как оно сложится, — философски подытоживает он. — Жизнь она ведь не та, что кажется.

Его слова не приносят облегчение, наоборот, даже маленькая надежда остаться живой и невридимой начинает отчаяннот таять, из веры превращаясь в иллюзию.

— Не переживайте за меня, — отвечаю водителю. Ехать к Учителю — мой сознательный выбор. Последствия я понимаю. Не знаю, в курсе ли вы, но я уже пыталась бежать от них, но меня довольно быстро вернули.

— Интересно, — равнодушно отвечает водитель, — значит, потом была вторая и уже удачная попытка?

Грустно констатирую:

— Ну раз я с вами тут сижу, значит, не такая уж и удачная. — А что насчет вас, — рискую спросить, — Учитель так хорошо платит, что вы всегда соглашаетесь на заведомо нечистую работу? Даже если в операции по уничтожению меня не будете участвовать, вы ведь к ней будете иметь отношение.

— Не-а, — водитель откровенно зевает. — Мне заплатили, я привез, куда сказали. А насчет работы... Сложно с ней нынче. Чтобы и зэков брали, и платили сносно. Да и мой тебе совет — мента бы своего поменьше слушала и не лезла с обыском куда не надо. Глядишь, Учитель был бы благосклоннее к тебе.

Водитель замолкает, видимо, считая, что операцию по предотвращению истерики у жертвы «Воронки» можно считать успешно выполненной. На удивление, вот этот блиц-пинг-понг репликами, пусть и был таким коротким и совершенно бесполезным в информационном аспекте, но что-то внутри меня чуть-чуть успокоилось. Даже понимание, что еду в пустырь с бывшим зэком ужасает не так сильно. Может, потому что не было — пока не было — никаких прямых угроз, применения грубой силы? К такому варианту я, исходя из своего предыдущего опыта, была готова. Скорее всего, мужчина был действительно только водителем для Учителя, не лез в их дела, и ему было лень тратить энергию на запугивание меня. А может, прекрасно осознавал, что это сделают и без него. А может, боялся, всё же уже побывал за колючей проволокой.

Минут через двадцать звучат слова, которых я так боюсь, услышав которые так хочется выйти и бежать, бежать, бежать…

— Приехали, красавица. Улица Мирная. На меня не злись, просто работу свою выполнил. А уж что там дальше будет, от меня не зависит.

Шины колес жалобно скрипнули, будто бы вместо меня. Дверь автомобиля с моей стороны распахнулась — меня «торжественно» встречали, аж двое. Одного из них узнала, он и в прежней «Воронке» работал охранником, видимо, до сих пор ходит в шестерках у Учителя.

— Ребята, ну давайте поосторожнее с барышней, — услышала я, как крикнул водитель, приоткрыв дверцу. На самом деле пока особой грубости я не заметила, разве что крепко, до отметин схватили за локоть и с легонца встряхнули.

Старая «Хонда», на которой меня привезли, уехала, и я осталась одна с двумя верзилами. Несмотря на день, картина выглядела тревожной. Улица была пустынной, жилых домов было немного, а склады недалеко от них и в общем выглядели ужасающе. А меня под белы рученьки вели именно туда.

Мы остановились у заброшенного кинотеатра под открытым небом. Посреди поля возвышался огромный экран, похожий на выцветший глаз. Ветер шевелил обрывки плёнки, цеплявшейся за остатки сцены.

— Вот мы и на месте, — бросил один из верзил, толкая меня к проекторской будке. Дверь скрипнула, открылась. В нос ударил запах плесени и старого дерева. Единственное окно было заколочено досками, но сквозь щели пробивались лучи, рисуя на полу полосы, похожие на решётку. Здесь было теплее, чем на улице — в комнате стоял обогреватель. При других обстоятельствах именно это заставило бы меня тревожиться: совершенно точно проводка здесь не новая, и мало ли... Но сейчас это казалось самым малым злом из существующих в моей реальности. Верзилы захлопнули дверь, и только тогда я заметила, что нахожусь не одна.

— Привет… — раздался давно знакомый голос, и сердце будто бы даже на секунду остановилось, а потом радостно затрепыхало. Кого угодно я была готова здесь встретить, хотя почти была уверена, что своим присутствием почтит сам Учитель. Была готова к избиениям, лишению сна, к чему угодно. Но сейчас… как будто даже стало светлее, теплее. Страх почти рассеялся, оставляя в виде своего следа лишь легкую тревогу.

— Привет, — повторил голос. — Как довезли сюда? Не обижали?

Глава 38

— Степка! — едва дышу от радости. — Учитель послал тебя? Я не ожидала… я так рада тебя видеть. Мне было так страшно сюда ехать, если б ты знал!

Я радуюсь, будто меня помиловали прямо на месте казни. Наверное, примерно то же самое чувствовал Федор Михайлович, которому в последние секунды у эшафота объявили о замене казни каторгой. Правда, Достоевского приговорили за участие в кружке Петрашевского, а меня — за то, что ушла из круга приспешников «Воронки».

— Нет, не обижали, Степка, никто не обижал, — отвечаю я на второй вопрос.

И только спустя мгновение понимаю: что-то не так. Степан не радуется за меня, не успокаивает, наоборот, падающий сквозь заколоченные доски луч света делает его зловещим и …могучим.

Словно подтверждая мрачные мысли, он со зловещей ухмылкой — или это я себя уже так накручиваю — заявляет:

— Но будут.

— Что будут?

До меня доходит смысл слов Степана. Я понимаю, вполне понимаю, что он хочет сказать. Но это так ужасно, что хочется либо завыть, либо застыть в оцепенении в надежде, что скоро все пройдет, и я вновь оживу. Среди этого хаоса в голове только одна слабенькая надежда — я не так поняла, Степа не то имел ввиду, его голос зловещим только кажется, ну это же Степка, ты чего, Аня! Ты же его Нюся со школьной скамьи! Ты же за него сочинения писала!

Но нет.

Надежда — самое коварное чувство из всех. Она, наверное, иногда и дает силы выжить, но чаще всего просто тешит, вынуждая верить и терпеть то, во что верить и терпеть нельзя.

Почему я обрадовалась Степану? Он — один из них. Он — человек