Без смягчающих обстоятельств - Леонид Михайлович Медведовский

посодействовать в розыске, но нет ни фактов, ни доказательств, а когда их нет, преступник чудится в каждом мало-мальски похожем на парня в светлом плаще, которого она видела издали, да к тому же при слабом освещении. Полчаса простояли мы у проходной, и я мог убедиться, как много молодых ребят проводила Ксения Борисовна настороженным взглядом.

Еремин молчит, ждет моих вопросов.

— Иван Николаевич, сколько Валериев работает в цехе?

Мастер на минуту задумывается.

— А вы знаете — не так уж и много. По пальцам перечту... Валерий Артемьевич Орлов — инструментальщик, ветеран труда, скоро на пенсию будем провожать... Потом Валерий Мясников — комсомолец, учится заочно в Политехническом... Ну и Валерка Дюндин. Но он не Валерий, он — Валерьян.

Дюндин, Дюндин, где я слышал эту фамилию?..

— Ксения Борисовна, это не его вы видели в толпе зевак в день преступления?

— Да, он там был. Потом даже подошел к нам, посочувствовал. Несло от него, как из пивной бочки... И еще, я обратила внимание — огромный синяк у него был под глазом... Будто только что с кем-то подрался...

Еремин с усмешкой взглянул на мой блокнот.

— Уж не заподозрили ли вы Дюндина в нападении на Мишу?

— А почему бы и нет? Проверить не мешает.

Мастер сердито сомкнул брови.

— Не по резьбе этот болт! На Дюндина и так собак навешано достаточно. Он и пьяница, он и алиментщик, а теперь еще и преступник. Вали кулем, потом разберем! Я не собираюсь его защищать, Дюндин — прохвост отъявленный, но чтобы с ножом на человека... Нет, этого не может быть!..

Я пожал плечами:

— Вы и в преступление Лямина сначала не очень-то верили.

Ксения Борисовна тронула мужа за рукав.

— Ваня, ну, нельзя же быть таким доверчивым, это уже граничит с ротозейством. Пусть милиция проверит...

Еремин раздраженно стряхнул ее руку.

— Да пойми ты, Ксюша, не в Дюндине дело! Думаешь, я не вижу, каким взглядом провожаешь ты каждого прохожего? Не хочу я, чтобы ты осталась такой на всю жизнь: подозрительной, злой, недоверчивой. В первую минуту, если б догнал того проходимца, в мешок костей бы его превратил... А сейчас... Не хочу даже думать о нем! Не стоит он того! Что ж мне теперь из-за одного мерзавца весь белый свет дегтем мазать?..

— А я, Ваня, не такая добренькая! — Голос Ксении Борисовны срывается и вздрагивает. — Я хочу, чтобы мне ответили: почему мой сын должен корчиться от боли на больничной койке, а преступник — непойманный, неотомщенный — ходит где-то рядом и глумится над нами и похваляется своей безнаказанностью... Это все от того, Ваня, что не стал тебе Миша родным! Родной отец так бы не сказал, он бы горы свернул, а преступника разыскал. Раз милиция такая бессильная!..

Она метнула в мою сторону яростный взгляд и быстро пошла по улице. Еремин бросился ее догонять.

— Ксюша, постой!.. Ксюша, послушай!..

Я стоял и растерянно смотрел им вслед. Видик у меня в тот момент был, наверно, не ахти — хлестанула нас всех Ксения Борисовна наотмашь и безжалостно. Понять и простить ее можно, но не нуждается она ни в понимании, ни в прощении. Ей вынь да положь преступника — сейчас, немедленно, сию минуту. Как тут объяснишь: не бессильна милиция, но и не всесильна, есть предел и нашим возможностям. Бывает, что преступника ищут годами... На меня вдруг наползает полоса черной меланхолии, из состояния щенячьего оптимизма я впадаю в бездонный, всеотрицающий скепсис. Я начинаю сомневаться в том, в чем человеку, выбравшему службу в угрозыске, сомневаться нельзя, немыслимо — в возможности поимки преступника...

С трудом стряхиваю с себя обезволивающее оцепенение и решительно направляюсь в отдел кадров комбината. Прочь неверие в успех: всплыла новая перспективная версия — Дюндин. Особенно подозрителен синяк под глазом — не следствие ли это стычки с таксистом?

В отделе кадров я попросил охарактеризовать нескольких рабочих инструментального цеха, среди которых был и Дюндин. Не хотелось мне бросать на него тень раньше времени, но кадровика словно прорвало — только о Дюндине и говорил. Выпивоха, рвачишка, алиментщик... Был задержан на проходной за попытку вынести шерстяную пряжу. В тот раз ограничились разбором на товарищеском суде, больше вроде бы не попадался. «Подчеркиваю — не попадался, — поднял палец кадровик. — Выносил ли, нет ли — неизвестно».

Я сообщил приметы подозреваемого.

— Подходят в общих чертах, — кивнул кадровик. — Подробней вам его охарактеризует начальник цеха.

Пройдя через комбинатский двор, я поднялся на второй этаж. Начальника цеха я в кабинете не увидел, зато был там... Бурцев. Ничуть не удивившись моему появлению, он кивнул на стул:

— Посиди, Дим Димыч, начальник обещал скоро вернуться.

— А ты что тут делаешь?

— Парень один должен подойти. Да ты его знаешь — Сергей Курсиш. Вы с Лаздупом были у него.

Курсиш, Курсиш... А, Длинный — тот, что натюрморт с огурцом нам устроил.

— Хочешь с ним потолковать насчет шерсти?

— Думаешь, не выйдет?

— Нет, почему же, парень он неплохой, только обидчив очень. Ты уж с ним потоньше...

— Будешь ты меня учить с уголовниками беседовать, — самоуверенно усмехнулся Бурцев.

Постучав, вошел Сергей Курсиш. Видимо, ему не сказали, кто его ждет, потому что, увидев меня, он сразу насупился и замкнулся.

Бурцев радушным жестом пригласил его сесть.

— Ну, Сергей, давай знакомиться. Я из угрозыска, разбираюсь с кражей шерсти...

— Ну и разбирайтесь! — вскинулся Сергей. — Я-то тут при чем?

Бурцев был несокрушимо спокоен.

— Вы, Курсиш, тоже имеете к этой краже отношение, правда, косвенное. Арестован ваш приятель Виктор Лямин, с которым вы отбывали срок в колонии. Это ведь вы его рекомендовали в цех? Или Роман Фонарев сказал нам неправду?

— Вы думаете, я устраивал Витьку с прицелом на кражу?

— Прямых доказательств у нас нет. — Бурцев говорил медленно, тщательно подбирая слова. — Начальник цеха дал вам самую лестную характеристику. Хотелось бы верить, что вы навсегда порвали с преступным прошлым, но...

— Что но, что но?! — Курсиш вцепился побелевшими пальцами в спинку стула, в глазах плескалась застарелая обида. — Неужели всю жизнь меня будет жечь позорное клеймо уголовника? Чуть где что случилось, сразу: Курсиш! Почему никто не хочет верить, что я завязал — окончательно и бесповоротно? Поймите, со старым покончено навсегда, я теперь — работяга, как все. И я требую к