Без смягчающих обстоятельств - Леонид Михайлович Медведовский

— Еще были вопросы?

— Спросила, пускают ли к нему? Я ответил, что нет.

— Вы не поинтересовались, кто звонит?

— Как же, спросил. «Очень хорошая знакомая», — хохотнула игриво и повесила трубку. Я, инспектор, даже расстроился немного. Хотя, если вдуматься...

Я поднимаюсь, протягиваю Сеглиньшу руку.

— Доктор, не будем делать скоропалительных выводов. Кое-какие догадки у меня есть, но они нуждаются в проверке. Благодарю вас, доктор, вы нам дали очень ценные сведения.

Я ухожу из отделения с таинственно-непроницаемым видом человека, посвященного во все мыслимые тайны бытия, но это не более чем очередной приступ пижонства. Какие там догадки! Известие о звонке — ошеломляющая неожиданность, тут есть над чем поломать голову. Кто она — игривая жеманница? Знакомая времен холостяцкой вольницы? Тогда почему назвала его по фамилии, а не по имени? А главное — откуда у Михаила Носкова вторая фамилия?..

На выходе из ворот больницы ко мне бросилась мать Носкова. Признаться, я не сразу ее узнал: исхудавшее серое лицо, потухшие безжизненные глаза.

— Товарищ инспектор, скажите хоть вы правду, как он?.. Врачи утешают, на то они и врачи. Но вы-то можете ответить?..

Стараясь не встречаться с ней взглядом, бормочу что-то успокоительно-обнадеживающее: «Врачи обещают, будем надеяться».

— Я каждый день варю Мишеньке свежий куриный бульон и каждый раз слышу: «Пока нельзя...» Ну, чем, чем я могу ему помочь?

— Ксения Борисовна, поверьте, врачи делают все возможное. Организм у Михаила молодой, сильный...

— Он у меня спортсмен, борьбой занимается. Сколько у него грамот за выступления!..

— Ксения Борисовна, хочу задать вам деликатный вопрос, — не очень деликатно прерываю я. — Не было ли у Михаила увлечений, о которых не знала бы его жена? Вы понимаете, о чем я говорю?

— Что вы, что вы, он у меня застенчив, как барышня. И потом очень он Аллу любит. До знакомства с ней, не знаю, все может быть, но после... Нет, нет! А почему вы спрашиваете?

— О нем кто-то справлялся. Женский голос. И вот что странно — назвали фамилию Еремин.

Ксения Борисовна перекладывает сумку с продуктами в другую руку.

— Что ж тут странного? Это фамилия моего второго мужа, Мишиного отчима. Удивительно другое — никто никогда Мишу так не называл. И в школе, и в армии, и в таксопарке по всем документам он — Носков. Кто ж это мог звонить?

— Ваш муж работает мастером на камвольном комбинате, не так ли? Знают ли там, что он — неродной отец Михаила?

Ксения Борисовна задумывается.

— Точно не могу ответить. Ваня ему как родной, никогда и не скажешь, что отчим...

Я торопливо прощаюсь. Сейчас мне нужно побыть одному и как следует все обдумать. Версия любовницы скорей всего отпадает, как-то не смыкается она со сложившимся в моем представлении нравственным обликом таксиста. Тогда кто же?.. Тогда — знакомая преступника? Он боится, что единственный человек, который видел его в лицо, выживет... он один желает Михаилу смерти... Преступник мечется, он места себе не находит... В одну из таких отчаянных минут он просит знакомую девушку позвонить в больницу и узнать о состоянии своей жертвы. Девушка может ничего не знать, придуман какой-то невинный предлог... Так... так... Знакомая звонит и называет фамилию Еремин. Из этого следует... из этого следует, что преступник каким-то образом связан с комбинатом, где работает мастером Еремин. Никто ведь там не знает, что настоящая фамилия таксиста Носков, все думают, что ранен родной сын мастера Еремина...

Я поворачиваю назад. Ксении Борисовны нигде не видно. Неужели уехала?.. И вдруг вижу ее в окне троллейбуса. Сидит скорбная, отрешенная, бесконечно усталая. Я успеваю вскочить в уже трогающуюся машину. Подхожу, легонько касаюсь ее плеча, пробуждая от горестных раздумий.

— Ксения Борисовна, когда начинается вторая смена?

Она так поглощена своим горем, что ничуть не удивляется моему возвращению.

— В три. А что?..

— Давайте завтра постоим у проходной на стыке смен. Может быть, увидим того, кто нам нужен. Или ту...

Ксения Борисовна не возражает: «Пожалуйста, если нужно». Я смотрю на ее осенний шарфик цвета морской волны и по ассоциации вспоминаю о якоре, который называл в бреду Носков.

— Ксения Борисовна, ваш Миша служил на флоте?

— Нет, он у меня ракетчик!

Ракетчик? А при чем тогда якорь? Первое лежащее на поверхности объяснение отпадает. Что ж, поищем поглубже...

13.

На следующий день я подошел к проходной в условленный час. Ксении Борисовны еще не было. С видом скучающего кавалера, ожидающего свою девушку, я пристроился неподалеку от входа, с моего НП хорошо видны все, кто входит и выходит. Неудачи прошедших дней обогатили меня суровой мудростью: я понял, что на мгновенный успех в моем первом сложном розыске рассчитывать не приходится, предстоит кропотливый, изнурительный труд...

Они пришли вместе — Ксения Борисовна и ее муж, мастер Еремин.

— Познакомься, Ваня, это инспектор Агеев, — представила меня мать Носкова.

Еремин стиснул мне руку.

— Да мы вроде знакомы, был я у вас. Помните, заходил с Фонаревым насчет Виктора Лямина?

— Иван Николаевич, очень важный вопрос: знают ли на комбинате, что Михаил — вам не родной сын, а пасынок?

Еремин вопросительно глянул на жену, та грустно кивнула: «Рассказывай, раз надо...»

— Тут, инспектор, вот как получилось, — начал мастер. — Мишутке было пять лет, когда его отец разбился на реактивном — он служил летчиком-испытателем. Когда мы с Ксюшей поженились, я мальчонку, конечно, усыновил, но фамилию решили оставить прежнюю — в память об отце. И никакой он мне не пасынок, всегда был и будет родным сыном. Так и все комбинатские считают...

Мимо нас шли и шли рабочие комбината. Многие здоровались с Ереминым, сочувственно поглядывали на осунувшуюся, изменившуюся от горя Ксению Борисовну. А она немигающим взглядом высматривала в толпе того, кто искалечил ее сына. Она делала это везде: на улице, в трамваях, в магазинах... Несколько раз по моему поручению Лаздуп возил ее в дежурной машине по злачным местам: ресторанам, кафе, дискотекам. Однажды она нервно крикнула: «Вот он!» Проверили документы — оказался инженер-наладчик из Волгограда, только вчера прибывший в город. Понять Ксению Борисовну легко — там, в больнице, она ничем помочь сыну не может. А бездействие тяготит, а бессонные ночи длинны... Она искренне хочет