Месть ниоткуда - Михаил Михайлович Попов

— А-а, — сказал Петрович, не поднимая головы. — Садись.

— Что случилось?

— Родя.

Сначала я даже немного успокоился. Ну набедокурил великовозрастный скинхед — неприятно, но не фатально. Правда, прежде в таких случаях Петрович обращался не к бутылке, а к телефону. Или мчался сам на место несчастья, чтобы нейтрализовать лажу, устроенную парнем.

Я сел. Было понятно — имеем дело с чем-то новеньким.

— Ну?

Петрович выпрямился.

— Как ты думаешь: с одной почкой долго живут?

Автомобильная катастрофа? Пырнули заточкой в дворовой драке? Отбили ментовские сапоги?

Оказалось, что дело в другом. Намного необычнее. Несколько лет назад была у Роди девушка, роман некоторое время балансировал на грани брака. Я хорошо помнил — это была забавная пара. Угрюмая гора по имени Родя и маленькая, тонконогая, ручки-спички, обезьянка с морковными волосами и заплаканным взглядом. Тогда все кончилось беременностью с осложнениями и абортом по медицинским показаниям. Петрович, конечно, нашел хорошую клинику с лучшим хирургом, девушку (кажется, Милу) спасли и даже сохранили ей детородную способность. Но роман рухнул. Петрович, одной рукой подпихивая Миле деньги, врачей и другие блага, другой рукой уложил в постель к сыну жаркую платную девушку и выбил клин клином.

— Вчера она, — как я понял — Мила, — позвонила ему. Из клиники. Сразу после гемодиализа. Родя (я и подумать не мог!) помчался туда. Нужна, оказывается, пересадка. С почками у девчонки беда. Ну, я говорю, нет проблем. Денег нет, но найдем. Для такого дела найдем.

— Не сомневаюсь.

Он искоса поглядел на меня. Взял бутылку за квадратную талию, показал мне — хочешь? — я отмахнулся. Он налил себе. Но пить не стал. Держа в кулаке стакан, сказал:

— Понимаешь, Родя решил, что это из-за него.

— Что из-за него?

— Ну что почки у нее отказали после той беременности.

— Так бывает, наверно.

— Кто его знает, — нервно рявкнул он и шумно выпил.

Потом продолжил объяснения, размазывая капли по губам и щекам. Дело не в том, как бывает, а в том, что Родя вбил себе это в голову. Чувство вины — жуткая вещь: стоит только впустить внутрь — сожрет, источит, выест всю нервную систему.

Я вздохнул.

— Он решил, что отдаст ей свою почку.

— Погоди, может, почка еще не подойдет, не всякий всякому донор.

— Он говорит, что уже там что-то проверил предварительно, и вроде бы все сходится.

— Когда он успел? Наверняка это дело небыстрое.

— Кто его знает, — опять дернулся Петрович.

— Надо связываться со специалистами.

— Да-да, конечно. И ты понимаешь, все эти годы ни одного упоминания о ней. Как будто волной смыло. И один, всего лишь один жалобный звонок — и все с ног на голову. У него же были бабы, потом фашизм этот его дурацкий. Какие тут могут быть почки! Лучше бы сел на годик.

Я ничего не сказал.

— Твердит «меа кульпа», и хоть ты тресни. Причем ни из чего это не следует. Мы же не знаем, как и с кем она жила эти три года. Когда я ему это сказал, он в драку полез. А потом сбежал.

— Ты бы послал за ним кого-нибудь.

— Я бы послал, только мои парни теперь по домам сидят — экономия. Я, конечно, позвонил, только где его теперь искать?

— У ее больницы.

Петрович достал платок, вытер влажные, несчастные губы.

— Да. Правильно, что ты приехал.

— И объясни там этим лекарям ситуацию. Если он будет настаивать со своей почкой, пусть сначала звонят тебе.

Мне было даже немного неловко втолковывать такому умному человеку, как Петрович, такие простые вещи. Но чадолюбие отшибает порой способность к спокойному размышлению.

— Мне кажется, что подарить почку так же трудно, как и купить. Куча анализов, документов. Ничего не случится прямо так вот, послезавтра. Придумаем что-нибудь.

Он кивал и шмыгал носом.

— Ты понимаешь, чего я еще испугался: он меня удивил. Совсем какой-то новый человек. Ребенка же, думаешь, что наизусть знаешь, где какие у него кнопки. Тем более что он у меня не вундеркинд, скорей оболтус. За такого, кстати, сердце болит еще сильнее.

Хорошо, что у меня никаких детей нет.

— Понимаешь, как будто у него внутри все переделалось, другое нутро. Как одержимость какая-то. Он и раньше, когда орал про нерусских всякое агрессивное, тоже вроде бы как одержимый был, но не так. Сейчас все по-другому. Внешне все вроде и прежнее, но орех другой в прежней скорлупе. Даже страшновато.

Я кивал. Родю в последней модификации я не наблюдал, поэтому и не спешил формировать о нем мнение.

— Ты съездишь со мной в больницу?

Мне было и неловко, и приятно. Неловко видеть морально побирающимся своего сильного друга и приятно чувствовать, что с моей стороны наконец включился механизм отдачи душевных долгов. Разумеется, поеду, и сколько нужно раз. Что-то надо было сказать этим измученным глазам.

— Можешь на меня рассчитывать.

Господи, насколько мало готовая фраза выражает то, что хочешь выразить.

— Едем прямо сейчас, Женёк, а?

— Конечно, только один разговор.

— Ты быстро?

Я встал, чтобы удалиться к себе, — не хватало еще и подмосковные масонские тайны сейчас обрушить на голову подавленного отца.

Ожил и мой телефон. Это был Марченко.

Чего-то другого он ждал от моего визита в «Аркадию». Про внезапно открывшийся мне вслед внимательный глаз Ипполита Игнатьевича я рассказывать не стал. Благоразумно. Подполковник вцепился бы в этот факт.

А так что имеем? Лежачего инсультника, и вся информация, которой он, возможно, обладает, закупорена в нем, а я ни в коем случае не могу быть рассматриваем как специалист по откупорке.

Было даже слышно, как мается Марченко на том конце разговора. О, я его понимал, но нисколько не жалел. Он не может решить, насколько опасно для него выйти из камеры, так пусть сидит там и взвешивает возможные последствия хоть до полного одурения.

Я не собирался развеивать его подозрение, что началась мстительная охота на милиционеров-убийц какого-то нашего советского графа Монте-Кристо, отсидевшего по поддельному обвинению двадцать лет, выигравшего в казино миллиард и тратящего теперь его на подкуп лихих дальнобойщиков, чтоб те наезжали на оборотней в погонах. Я не прощу Марченко своего вонючего соседа и не польщусь на его расплывчатые бредни о мировом правительстве.

И я не только не стал развеивать жгучего сомнения в его душе, но, наоборот, кое-что сгустил. Живо описал ему странное поведение Модеста Михайловича на фундаменте масонского храма. Пошел даже на небольшой обман — сказал, что к зданию «алхимической лаборатории» меня не пустили, хотя я и всячески пытался к ней прокрасться.

Что-то там, в «Аркадии», нечисто