Месть ниоткуда - Михаил Михайлович Попов

— таков был смысл моих намеков. Марченко нарастающе сопел, как вентилятор, когда всю его мощь вызывает работающий на пределе своих возможностей процессор.

— «Аркадия» — это современное название, сам Кувакин называл свое заведение «Эсхатон».

— Да-а, — почти игриво спросил я, — а что это значит?

— Еще не знаю, но тебе придется съездить туда еще раз.

Такого поворота я не ждал и не хотел, и, как оказалось, был где-то в глубине готов к отпору.

— Нет уж.

— Что?!

— Не ревите на меня. Я и так сделал больше, чем обязан был. Я не желаю оказаться в положении Ипполита Игнатьевича.

— Так ты считаешь, что это не инсульт, а они сами его обкололи и тебе так предъявили?

О Господи, опять съезжаю в старую яму. Марченко мне напомнил гадину-мать из фильма «Чужой», которая в самый последний момент хватает за лодыжку уже спасшуюся героиню.

— Ничего я не считаю. Никуда больше не поеду. До свидания.

Надо было сразу вырубить трубу — за две секунды, что я медлил, подполковник успел крикнуть, что подло с моей стороны бросать в беде раненого старика.

После разговора настроение у меня стало таким же плохим, каким оно было у Марченко в начале его. Прилипчивая, преступная сволочь. Не может испугать — так давит на моральную педаль.

Но я больше не куплюсь.

Объективно я могу помочь дедушке? Нет. Так и нечего внутренне дергаться.

И тут поступил телефонный удар с другой стороны.

Нина!!!

Ах, надо опять забрать сегодня Майку?

Я вспомнил про Петровича и резко отказался. Надо знать меру. Не договаривались, что я буду возиться с ней постоянно!

— Ты помнишь, что я тебе обещала, если ты откажешься?

Очень, очень хотелось ее просто послать, но я хорошо помнил, что она мне обещала, поэтому с резкой интонации сполз на просительскую, что-то запел о друге, о сыне и его почке и о том, что может случиться непоправимое.

— Мне плевать. Она будет ждать тебя у памятника Тимирязеву в пять.

И тут меня рвануло:

— А мне плевать.

Я бросил трубку. В мусорную корзину. Я знал: там полно бумаг, и она не разобьется. Нет, хватит, ну займу я эти денежки, постепенно выплачу алименты. Продам машину! Куплю что-нибудь подешевле. Возвращаться из «тойоты» в «девятку» не хочется. Но неужели, думает она, я за гидроусилитель руля продам свою бессмертную душу?! Опять же — поддержка отечественного производителя.

В мусорной корзине обиженно задребезжало, как будто прибор осознал, где находится, и выражал неудовольствие.

Ладно, скажу, что готов буду подъехать к шести тридцати, — тоже кое-что. Родю-то мы за пару часиков обломаем, надеюсь.

— Я в машине, — сказал Петрович.

Родион мне не понравился.

Он был спокоен. Пил только минеральную воду, как будто намеченная им в подарок почка уже ему не принадлежала. Отвечал на наши словесные с отцом наскоки трезво и ясно.

На предмет совместимости-несовместимости он тесты все уже прошел.

— Когда?! — вскинулся отец.

Он пожал могучими плечами:

— Я просто не говорил.

— Не хотел радовать раньше времени?

Родя опять ответил плечами.

Кстати, он преобразился. Никакой кожи, заклепок, башмаков с протекторами от колесного трактора, никаких цепей с серебряной дребеденью разнокалиберных символов на шее. Тоже, наверно, из опасения, что врачи не примут орган, исходящий из такого «навороченного» тела.

Петрович глянул на меня. Затравленно и растерянно. Я схватился за бутылку коньяка. Нет, ему было нужно не это. Надо было нанести интеллектуальный удар по этой крепости неразумия. Но все аргументы мы уже повытаскивали и предъявили.

Кто говорит, что только пересадка — выход из ее положения?

Оказалось, что это проверено и доказано.

Кто сказал, что именно медикаментозный аборт привел к тому, что стали гибнуть ее почки? Доказано ли, что ее беременность была от него, от Роди?

Достаточно того, что это было возможно.

Значит ли вся эта суета, что он собрался жениться на ней после всего?

Нет. Еще нет. Это не только ему решать.

«Тогда ты что — мать Тереза, чтобы заботиться обо всех?»

Это вопрос задал я, и зря, потому что мать Родиона в ее юные годы дразнили «пани Тереза» за сходство с одной из героинь телепередачи «Кабачок “13 стульев”».

Получилось неловко. И отец, и сын посмотрели на меня с удивлением.

Я покраснел и посмотрел на часы. Просто так, рефлекторно. И увидел, что они показывают половину пятого. Занервничал. Ни при каких раскладах я уже не попадал к Тимирязеву. Казалось бы — все, успокойся. Дело не сделано. Ищи покупателя для машины, проводи предпродажную подготовку, подыскивай себе какой-нибудь жигулевский хлам на замену, потому что без машины в твоей работе никак.

В конце концов Родион посмотрел на нас с неожиданной доброй, мудрой улыбкой и сказал:

— Ну что вы раскудахтались? Неужели непонятно — я должен это сделать, должен. И еще ни в чем никогда в жизни я не был так уверен, как в этом.

И вот тут я, повинуясь немой просьбе друга, выскочил из засады с последним «интеллектуальным» вопросом. Я выразил сомнение в том, что почка Родиона — а он весил никак не меньше ста двадцати килограммов — может поместиться в сорокапятикилограммовом теле Милы.

— Просто не влезет, — добавил я и глотнул коньяка прямо из горла.

Родион взял со стола бутылку минералки и вышел из кухни.

Петрович сидел боком ко мне и не смотрел в мою сторону.

— В конце концов, можно дать взятку врачам, чтобы они отказались, — повторил я его собственную мысль, высказывавшуюся еще в машине, но Петрович лишь тяжело вздохнул и наехал ладонями на лицо.

Я чувствовал себя виноватым.

Они оба несчастны, вернее, сын в упоении от возможности получить тяжелую, но благородную травму, отец в тоске — оттого, что тот в упоении, что у него такой бесчувственный и туповатый дружок.

Телефон.

Нина!

Я даже обрадовался. Уж если ты позвонишь, так теперь! Ударение на втором слоге слова «позвонишь».

— Майя уже полчаса сидит одна на Тверском бульваре.

— А что я могу сделать — пусть сидит!

Нина не слышала этого вскрика, отключилась.

Я не знал, что мне делать. Коньяка не хотелось, растирать физиономию бессильными ладонями — передразнивать друга.

— Езжай, — сказал Петрович. В очередной раз он сразил меня своим великодушием. Лучше бы эгоистически упивался своим собственным горем, и я тогда не посмел бы от него отколоться.

— Езжай.

Итак, Нина.

Опять.

Сколько раз я давал себе слово не откупоривать этот сосуд. На самом деле ведь ничего не простил, ничего не забыл. Просто интенсивность переживаний настолько стушевалась, что почти не беспокоила. Смирился с тем, что понять это существо я не в