Месть ниоткуда - Михаил Михайлович Попов

Кстати, и парикмахерша, одна из тех двух специалисток по подтяжкам, как раз стрижет где-то в переулках, у нее студия под крышей. Надо добираться на шестой без лифта, и все равно очереди.

Мне просто надо было ее куда-то «сдать» на хранение, пока я один в тишине соберусь для разговора.

Нина шла все так же быстро. Миновала место, где со временем будет памятник Есенину, но в ту зиму ничто на это не намекало.

Да, я иду за ней, потому что не могу решить — что мне со всем этим делать. Да, получил по морде со всего размаху целым Гукасяном. Но, если вдуматься, я ведь ей не муж.

Даже не жених. Никаких знаков владения, а страшное желание полностью и жадно собственничать.

Правая сторона бульвара была освещена слишком сильно, и я, воспользовавшись встречей с большой веселой компанией, перебежал на левую сторону, в бесконечную, почти до самых Никитских тянущуюся тень.

Я нервно хмыкнул. Не хватало мне еще начать ее оправдывать. Ты, Женечка, скажи себе честно: надо с нею рвать. Несмотря на все, что узнал.

Куда она так гонит?

Она шла точно посередине бульвара, и впереди у нее был только один объект, который она не могла миновать, — статуя Тимирязева. Мне человек сорок говорили, что если посмотреть на него сбоку, то создается впечатление, что великий ученый мочится. Всякий раз, когда я пытался блеснуть этой информацией, мне в ответ морщились — мол, да знаю, знаю.

Не успел я додумать эту мелкую мысль, как Нина вдруг начала резко отклоняться от осевой линии маршрута. И стало сразу же ясно, что она не к постаменту рвется, а к человеку, который стоит шагах в десяти от памятника и поглядывает на него со стороны.

Было уже темно, и только желтые фонари неравномерно освещали утоптанный снег, черные кусты, голые лавки, искрились проносящиеся огни машин.

Стоял декабрь, но пахло февралем.

Мужчина у памятника обернулся к подбегавшей Нине. Они бурно обнялись. Причем он сразу вонзил свои ладони под полы распахнутой дубленки, получая доступ к теплому телу. Меня даже затрясло — настолько я мог представить это ощущение.

Какое-то доброе дерево бросилось ко мне, и я почти полностью скрылся за ним. Почему-то в этот раз мне было намного неуютнее, чем там, на другом конце бульвара, за новогодней елкой. Неуютнее, но вместе с тем не так больно.

Я потом через знакомых узнал, что это был Вадик Коноплёв, театральный художник, начинавший входить в моду, но так и не вошедший. Теперь вообще, как выясняется, уже покойник.

Нина и Вадик обнимались так жарко и радостно, что я уперся лбом в кору дерева, породы которого не знал, и мне казалось, что я портвейновыми парами просверлю его насквозь.

Они обнимались, как люди, только что спихнувшие все свои неприятные дела, отбросившие всех ненужных людей. Теперь они принадлежат только друг другу.

Я чувствовал, что плохо спрятался, стоял тихо и смирно. Броситься в обратном направлении было немыслимо — заметят!

А они все продолжали обниматься.

Уже идите куда-нибудь!

Делайте что хотите, только не поблизости от меня.

Я не удержался и выглянул.

Коноплёв смотрел на меня. Нет, его взгляда не было видно в тени Тимирязева, но вся постановка фигуры, разворот плеч, подъем головы — все говорило за то, что я замечен. Замечен, но не опознан: хорошо, что Нина обнимается спиной ко мне.

А если она обернется? Захочет подойти, рассмотреть? Тогда уж лучше бежать!

И я рванул.

Резко отделился от уже пьяного от моих паров дерева и решительной иноходью кинулся влево, туда, где был выход с бульвара на проезжую часть. Пусть потоки машин, мне это было все равно. Проскочил перед возмущенным троллейбусом и бегом — вверх по бульвару.

Меня ничем нельзя было пронять. Я так считал. Но, увидев за выступом ближайшего дома Гукасяна, я споткнулся, чуть ли не упал.

Он стоял, прижимая к груди кулек, и смотрел туда, куда перед этим смотрел я.

Мы с ним встретились взглядами.

Он не знал меня, но, кажется, уже многое про меня понимал. Наверняка видел со стороны мою агонию за деревом.

Мы смотрели друг на друга недолго. И через секунду сделали одно и то же — обернулись и поглядели в сторону Тимирязева.

Положение теней изменилось, и теперь было отчетливо видно, что художник смотрит в нашу сторону. И хотя тоже о нас ничего не знает, но, кажется, все понимает.

Нина резвится у него на груди, прикладывая голову то левым, то правым ухом к замшевой куртке.

На секунду сложная композиция из любовников замерла и тут же прекратила свое существование.

Я ретировался первым. Решительно обогнул здание ТАСС, даже как будто рассматривая выставленные в окнах фотографии, и двинулся в сторону консерватории.

Что я оставил за собой, меня не интересовало.

Рана была глубокая.

* * *

Заживала рана медленно. Сильно помогло выздоровлению то, что Нина с родителями и своей неизвестно от кого полученной беременностью махнула в Англию на длительное время. Не знаю, как для кого, но для меня государственная граница была как бы пропитана целебными веществами, смягчающими страдания. Кстати, если бы она умерла, то есть удалилась за еще более непроницаемую границу, я бы наутро проснулся здоровым, как мне кажется.

Лет уже через пять снова на вечеринке у Балбошиной встречаю мою роковую фемину. В первый момент я испугался — сейчас внутри заноет! Нина выглядела очень хорошо, загранично, «успешно».

Ничего внутри в тот момент, как ни странно, не шелохнулось.

Кто мы теперь друг другу? Старые знакомые, можно даже поцеловаться.

О дочери она тогда ничего не сказала. Или что-то было в разговоре? Не помню. Я был слишком не в том состоянии, чтобы напрягаться, вникать. Отряхивал прах со своих ног и сбрасывал кандалы. Это уже не мое, это уже не ко мне! И взлетел.

И почти не вспоминал потом, до самого появления Майки.

Почему она тогда мне ничего не сказала прямо?

Может быть, Гукасян и Коноплёв в тот момент еще имелись в наличии и на них она рассчитывала больше?

Не знаю и знать не хочу. Один спился, другой сидит.

* * *

На выходе из бульварной аллеи меня встретил порыв прохладного и пыльного мартовского ветра. Я на секунду заслонился рукавом, а когда убрал руку, остановился от неожиданности.

Справа от Тимирязева стоял — Коноплёв. Я сразу понял, кто это. На дне памяти у меня лежала та зимняя картинка, и сегодняшняя весенняя, наложившись на