Месть ниоткуда - Михаил Михайлович Попов

Он тоже меня увидел, но не сдвинулся с места. Узнал? Что она ему тогда обо мне рассказывала? Показывала фотографию? Зачем? Просто догадался, кто я? Нет, кажется, мы все же были в одной большой компании. Я подошел ближе, поскольку это была моя обязанность — я опоздал на встречу.

Коноплёв смотрел на меня напряженно. Спросил:

— А где Нина?

Этот вопрос сбил меня с толку. Я хотел в ответ спросить у него, где Майка, но она сама мне ответила, выскочив из-за памятника, сверкая злыми и веселыми глазами.

Мы с Коноплёвым покосились на нее и вернулись к рассматриванию друг друга. Стараясь что-то понять и медленно что-то понимая.

— Ты спился и умер, — сказал я ему.

— А ты утонул в Крыму в бурную погоду, — ответил он мне, дойдя до того же уровня в своих размышлениях, что и я. И мы сразу же покосились на Майку. Она показала мне язык и сказала, почему-то с презрением в голосе:

— Ты знаешь, что брат Эдуарда Шеварднадзе погиб в Брестской крепости?

— Майя, — протянул Коноплёв к ней ладонь, чтобы успокоить.

Она резко отпрыгнула в сторону и обиженно прошипела:

— Но ты же сам говорил!

— Я это говорил редактору и…

Майка тут же прислонилась к моему боку и показала Коноплёву язык.

— А мы с дядей Женей обошли всех музыкантов, которым набили морду.

Коноплёв посмотрел на меня понимающе, но без приязни.

Мне вдруг пришла в голову мысль:

— Маечка, а дядя… Рудик, ты его знаешь?

— Мама сказала мне, чтобы я об этом не рассказывала. И про тебя, дядя Женя, и про тебя, Вадим Иванович.

— Значит, Гукасян не сидит? — спросил я.

— У него кафе-э, — укоризненно протянула девчонка.

* * *

Вообще-то, я не должен был с ним встретиться. Он привел девочку на условленное место, где я должен был забрать ее через пятнадцать минут после того, как он отчалит. Он отчалил. Ему заскочить нужно было в театр Маяковского. Поэтому и встреча была назначена у Тимирязева. Но когда он уже двигался обратно, через сорок минут, то увидел, что девочка все еще трется у памятника. Майка уже успела позвонить матери, мать успела позвонить мне. Я уже вылетел от Петровича. Коноплёв позвонил Нине, но ее телефон оказался выключен — и она не сказала ему, чтобы он оставил девочку одну возле памятника. Вот и вся предыстория чуда коноплевского воскрешения.

— А пойдемте к Рудику, — предложила девочка.

Мы переглянулись с ее вторым отцом.

— Он будет рад!

В этом мы не были уверены, судя по глазам Коноплёва, но просто эта дурацкая история нуждалась в каком-то завершении, и чем раньше, тем лучше.

Меньше чем через час мы сидели в уютном углу кафе Рудика Гукасяна. Он изменился больше, чем я, как мне кажется: сильно прибавил в весе и, судя по всему, в дружелюбии. Если мы с Коноплёвым, сделавшимся еще длиннее, чем он казался в ту зиму, держались как бы настороже, с предубеждением, то он уже выглядел все простившим.

Треугольник любовников превратился в треугольник отцов. Мы сидели за столом, на нем стояла бутылка коньяка «Арарат», так же называлось и кафе, и подавал нам брат Рудика с таким же именем. Опять вокруг Гукасяна роились сплошь соплеменные смыслы.

Мы пили, зубастая девочка ела. Она и от коньяка не отказалась бы, думаю, если бы предложили.

— Значит, меня она посадила? — ласково улыбнулся Рудик.

— Меня вообще… — Коноплёв показал на себе вешательное движение.

— А я — утонул. Хорошо, хоть Крыму, а не в проруби, — добавил я.

— К тебе она относится лучше, чем к другим, — констатировал Вадик.

Майка как-то утробно хохотнула, а потом заявила:

— Самка богомола пожирает своего мужа не только после полового акта, но иногда и просто так, если он ей попадется по дороге.

Мы, отцы, переглянулись.

— Она у меня в редакции сидит, когда моя очередь, — пояснил Коноплёв и закурил тяжелую коричневую сигарету. — Мы составляем сборники для викторин, кроссворды — нахваталась.

— А ты ее держишь на кухне, и она теперь большая кулинарка? — повернулся я к Рудику.

— Разве ее удержишь? — радостно улыбнулся тот. Настолько радостно, что у меня мелькнула мысль: а чем, собственно, он не отец?! Богатый, добрый, явно любит детей. Пусть усыновит или удочерит, а мы с Коноплёвым… А что мы с Коноплёвым?!

— Делать экспертизу все же придется, — сказал тот, покрывая дымом три колбаски долмы у себя на тарелке.

— Слушай, ребенок… — начал я.

— Я уже не ребенок.

— Ладно, — кивнул я, — а как же это ты не проговорилась ни разу за все это время, что тебя перебрасывают от папы к папе? Болтала, вертелась и ни разу не прокололась?!

Коллегам по отцовству тоже было интересно — они перестали есть и курить.

— Нина сказала, что убьет меня. Да я и сама.

— Что сама?

— Лучше, чем дома сидеть, бутылки сдавать и срач вывозить.

Предпоследнее слово было явно не из ее лексикона — не потому, что грубое, а потому, что чересчур взрослое.

— Она что, пьет? — заинтересовался Рудик. — Она ведь была чистюля.

— Запьешь тут. Парикмахерская екнулась, долги… — Коноплёв снова выдохнул, и с каждым разом его дым становился еще гуще, как будто показывая, как темнеет у него на душе.

— Я, правда, не сказал бы по ней. Выглядит немного сердито, но хорошо. Злая, но никаких признаков распада. Когда-то я был старше ее лет на восемь, сейчас уже, наверно, на пятнадцать, — произнес я медленно.

— А просто это от природы очень сильное и злое животное женского пола! — с неожиданной резкостью обернулся ко мне рыхлый Рудик. Стало понятно, что та история не окончательно им прощена и забыта — только растворилась в раздобревшем теле. И рассчитывать на его великодушное признание отцовства не стоит.

— Нет, — сказал Коноплёв, чья память работала медленнее, чем у нас с владельцем кафе, — сама-то она была — да, вся как только что из джакузи, но дома-то, я припоминаю, был очень даже творческий беспорядок.

Вот оно что! Я наклонил голову, чтобы ничего нельзя было прочитать по моим глазам. Этого удара я не ожидал. Я ведь думал, мы все тут в равном положении — плебеи, обслуга тела, не принятая никак на официальном уровне. Она выбегала к нам за ограду имения, где сидят за кофеем баре-родители. Оказывается, все не так. Коноплёв был принят рангом выше.

— А чем Нина занимается сейчас? Чем зарабатывает? — спросил Гукасян у все еще не наевшейся девочки.

— Я не знаю, — равнодушно сказала она. — Отдает меня на пятидневку (такая школа), а в субботу и воскресенье — вам и куда-то бежит.