Месть ниоткуда - Михаил Михайлович Попов

— Ведите собрание! Это провокация! — кричит главный распорядитель премии председателю. И толкает в спину Дементьева: — Идите, идите, берите!

Тот тормозит, упирается, а потом с ним происходит неожиданная и очень резкая метаморфоза: он светлеет лицом. Быстрым, ладным шагом выходит к микрофону, поднимает властную руку, и вопящие смолкают. Обаятельно улыбаясь, Андрей Дементьев говорит дрожащим от понятного волнения голосом:

— Все правильно. Хоть моя фамилия и означает в переводе с античного — безумие, я не безумец. Я прекрасно знаю, что Глеб Горбовский намного талантливее меня и заслуживает этой премии больше, чем я. Глебушка, иди сюда. Я первый тебя поздравлю.

* * *

Петрович решил зайти с другой стороны, и я не мог ему в этом отказать. Меня выворачивало наизнанку от моей миссии, но не мог же я, в самом деле, сказать ему «нет»?!

Ехал, как лунатик, на эту улицу Борцов. Ни у кого ни о чем не спрашивая, садясь наугад в автобусы, выходя по наитию.

Доехал.

Я никогда не добираюсь без приключений в новое место, даже если у меня на руках подробно расписанный план со всеми «первыми-последними» вагонами, всеми «направо-налево», с номерами трамваев и домов, цветом дверей и количеством ступенек, по которым надо подняться. Плутаю, матерюсь, оскорбляя так по-дурацки построенный кем-то город.

А тут — открываю глаза: вот она, больница.

Сразу подошел к нужному корпусу, хотя их было с десяток.

Была надежда, что меня просто не пустят в палату. Вдруг там особые требования по части дезинфекции.

За столом у прохода на лестницу — два охранника, молодые, прыщавые, неудовлетворенные окладом.

Мимо идет поток людей. Кроме тех, что в больничных халатах, полно людей вполне уличных, в облаках стафилококков. Никого не останавливают.

— Можно пройти? — спрашиваю. Это проверено многократно: спросишь — не пропустят.

Охранники вяло кивают неумными головами.

Я отчаянно вращаю головой в поисках зацепок. Нашел. Посещение разрешается с шестнадцати ноль-ноль.

— А ничего, что я пройду сейчас, ведь еще нельзя? — С надеждой наклоняюсь я к парням.

— Вам очень надо? — спрашивает тот, что справа.

Мне совсем туда не надо, но нельзя признаваться — это будет предательством по отношению к Петровичу.

— Да нет, не очень.

Тот, что слева, тоже просыпается. Я становлюсь ему чем-то интересен. И правый задумался. Они переглядываются. Надеюсь, они раздражаются на меня за ту путаницу, что я вношу своей честностью на пустом месте.

Чтобы усугубить ситуацию, достаю из кармана пятьсот рублей. Это явный выход за пределы принятых здесь норм. Провокация? Контрольная закупка? Они должны обидеться, испугаться и турнуть меня.

Нет, левый спокойно берет у меня деньги и говорит неожиданно интеллигентным голосом:

— Я вас провожу.

Я называю номер палаты, он ведет меня к лифту через прохладный холл. Приезжаем на третий этаж. И тут натыкаемся на великолепную бумажку с предупреждением: «Вход только в сменной обуви».

— Вот! — почти кричу я, тыкая пальцем в надпись, а потом — в свои ботинки.

Парень мягко улыбается — мол, тут все так.

— Вы идите.

После этого он ведет себя странно. Лезет в карман, достает кошелек, роется в нем, отсчитывает из него две бумажки по сто и одну в пятьдесят рублей и аккуратно засовывает мне в карман. А пятисотку прячет.

— Это для Саши доля, для напарника.

И вот я сижу перед огромной кроватью — без сменной обуви, с дурацкими абрикосами в потных пальцах, стараясь не допустить заискивающего выражения на лице. Девушка так слаба и бледна, будто нарисована акварелью на огромной подушке. Трубки капельниц, впившихся в вены, почти такой же толщины, как ее руки.

— Вы кто?

Она меня забыла. Это хорошо. Речь чужого заденет ее меньше. Ох, Петрович, как бесчеловечна может быть отцовская любовь. Что я сейчас должен сделать с этой почти замогильной молодкой? Меня умоляли намекнуть ей, что для Роди предстоящая операция может быть очень опасной. Обязательно клясться, что послал не Родя, не отец, а его друзья, что сам парень на все готов и не в курсе этого посещения.

Сижу, смотрю. Хочется кашлянуть. Взгляд сам собой отводится от лежащей, во избежание опасности встретиться с ней глазами. При этом включается какая-то ненормальная наблюдательность. Я вижу, например, что капельницы работают с разной скоростью — одна процентов на двадцать быстрей другой. Может быть, так задумано, но есть к чему придраться.

Я не должен вырывать у нее какое-то решение. Просто довести до сведения. Тихая, маленькая ролька, почти что «кушать подано». Но на самом-то деле это только здесь до меня доходит, что я навалю на это существо, почти уже впитавшееся в больничное белье, вдобавок к страданиям физическим еще и чувство вины.

Нет, Петрович, нет, все-таки нет. Сейчас я встану и уйду. Ты много для меня сделал, очень много, но нельзя же ждать от человека такой отслуги. Пусть моя неблагодарность будет черна, но не чернее же она того, что я должен сейчас сделать.

— Вы скажите Родиону, что ничего не надо.

— Что?

Она несколько раз вздохнула — ей тяжело давался каждый звук.

— Ничего не надо. Я решила. Я так решила.

Так, получается, дело сделано?! Но все равно ничего непонятно. Что значит — решила? Что, врачи автоматически подчиняются таким решениям? Спросить у лекаря? Но кто будет разговаривать со мной, с человеком без сменной обуви. Кто я ей? Клеврет отца того сына, чья почка могла бы фигурировать в истории этой болезни?

Я резко наклонился вперед и просто поймал себя на слове, уже готовом вылететь. Не знаю, что именно это было бы за слово, просто я хотел сказать, что нельзя отказываться, что это не Родя жадничает, а папа его мутит. И хотел пообещать, что я поговорю с Родей… Хотя о чем я поговорю…

Господи, вдруг ощутил, до какой степени это не мое дело.

Тогда чего я здесь сижу?

Я встал.

Она смотрела на меня спокойно. Может быть, даже понимала, какую работу меня послали сделать. Конечно, узнала меня. Не дай Бог, пожалела.

Я развернулся и вышел.

У вахты остановился. Поблагодарил охранников. Положил им на стол пакет с отличными армянскими абрикосами. Миле я их предложить не посмел.

Петрович встретил меня в великолепном расположении духа. Он праздновал победу, еще не узнав результатов моей миссии. Объяснялось все просто: закончилось Родино обследование, и серьезные врачи черным по белому написали, что расставаться ему с почкой не надо. Слишком большой риск для донора, не стопроцентная польза для больной.

— Ты думаешь, он откажется?