Месть ниоткуда - Михаил Михайлович Попов

«А нельзя было подождать этих результатов и не посылать меня просто так, на всякий случай, к девушке?» — хотел я спросить, но не стал ядовитым вопросом портить Петровичу чистую отцовскую радость. Я оставил его наедине с его счастьем, хотя он и очень норовил присоединить меня к нему.

Выйдя на Цветной бульвар, я уселся на скамейку с банкой джин-тоника.

* * *

Ладно. Будем разбираться со своими делами.

Что я имел в виду?

Надо было закрыть историю с Ниной. Меня совершенно не удовлетворил «консилиум отцов» в кафешке Рудика. Отношение обоих моих «коллег» к этой истории показалось мне каким-то невнятным. Никакого мужского союза не получилось. Ясно, что оба они решили, что им полезнее действовать (или бездействовать) в одиночку в образовавшейся довольно мутной воде. Именно — действовать. Я не верил, что они просто отползли каждый в свою привычную нору и там дремлют, как будто их не интересует, чем тут все кончится. Теоретически каждый на треть — папа.

Но если они действуют (не знаю как), то и я должен действовать — хоть как-нибудь. Вряд ли они объединились против меня, наверняка не зная о своем участии в нашем тройственном деле, до того как все открылось, и не могли сговориться заранее.

И потом — что может дать такое объединение? Какая здесь представима победа? Вот мы сходимся с мизантропом Коноплёвым и всучиваем назойливого ребенка Гукасяну? Как? Закрытым голосованием? Но он всегда может сказать: «Давайте экспертизу!»

Или это я один дергаюсь, а мужики нет? Тайна Майкиного происхождения держит нас на равном расстоянии друг от друга, не давая ни разорвать треугольник, ни сойтись в полном взаимопонимании. То есть обессмысливая любые немедленные инициативы.

Умнее всего сидеть на месте и ждать.

Но дело было в том, что я не мог сидеть и ждать. Все это равновесие, равномерное разделение ответственности показалось мне почему-то невыносимым. Пусть какой угодно результат, но результат!

Будем действовать — осторожно, но действовать.

Поначалу просто подойдем поближе и повнимательнее рассмотрим ситуацию.

В этот момент я, подходя к своему дому, взглядом нырнул в глубину двора и засек в привычной картине непривычную фигуру. Я ее сразу узнал — вежливый сержант. Он меня не увидел, потому что отвлекся на разговор с вороной в тот самый момент, когда я выходил из-за угла дома.

Шаг назад. К подполковнику мне не хотелось. Но я все еще не был до конца уверен в том, что тот не вправе меня выдергивать к себе в камеру за Кольцевую дорогу. Может, все-таки пожаловаться в здешнюю милицию? Мне не раз приходила в голову эта мысль. Но стоило мне вживе представить эту ситуацию: я пишу заявление участковому или какому-нибудь другому офицеру, усталому и циничному, что свихнувшийся подполковник Марченко скрывается в одном подмосковном СИЗО, потому что боится мести неких сверхъестественных сил, управляемых пенсионером Зыковым, мужем задавленной старушки…

Нет уж, лучше без психушки.

Я быстро пересек сквер и затерялся между гаражами. Но ночевать где-то ведь надо.

Сначала я набрал номер Василисы, но уже на третьем звонке сообразил, насколько это неуместно. И опасно. Ведь у меня даже Майки нет для защиты.

* * *

А поедем-ка мы к Любаше. Сегодня не тот день, который она для меня намечала, но вдруг у нее что-то есть для меня.

В институте ее называли Балабошина, потому что она непрерывно что-то болтала. Познакомился я с ней очень просто. Сидим вы в своей комнате с мужиками, прикидываем, на сколько «пузырей» хватит собранных рупий, как распахивается дверь, влетает она, бухается на койку и обрушивает на нас предложение:

— А давайте спорить!

Была заядлой, заправской комсомолкой и осталась ею, когда этот отряд номенклатуры в полном составе двинул в бизнес. Теперь ее можно было называть Баблошиной, от слова «бабло». Бабла этого у нее было много. Двухэтажный тихий пансионат в укромном переулке. И, помнится, он у нее не один.

— Знаешь, я где-нибудь тихо, на полатях, в людской, — сказал я, добравшись до нее.

— Номера все укомплектованы, — ответила она не без гордости, как бы разглаживая меня взглядом.

Я не обиделся. Сам знаю, что мят, несвеж.

— Ничего, — сказала Балбошина, — подберем чего-нибудь. Ты пока там разберись, немного поработаешь.

Заведение ее называлось «Под липами». У входа и в самом деле росло четыре крупных дерева этой породы. Мной занялась девушка в переднике, с обаятельной улыбкой и быстрой до неуловимости речью. Я все время переспрашивал, перехватывал ее посреди предложения и силой заставлял говорить медленнее.

В номере (как я понял, для прислуги) принял душ, в помещении более плоском, чем даже шкаф. Вместо мятых джинсов и мятого, но довольно дорогого пиджака, купленного в самом Милане, мне выдали одежку типа «Джавахарлал Неру», только радикально черного цвета. Еще я был похож на пастора, забывшего подшить воротничок. Брюки еле-еле застегнулись. Нота бене — растет живот.

Балбошина оглядела меня так, как будто я уже полностью поступил к ней в услужение, и сказала, что я могу пока пойти прогуляться-осмотреться.

Заведение ее было двухэтажное, московская барская усадьба, якобы реставрированная. Тихие ковролиновые лестницы, камерно тлеющие светильники, мореный дуб, начищенная бронза.

Бар. Темно, прохладно, зеркала, полированные черные панели, все во всем отражается. Бармен спросил, не желаю ли я чего. Деньги у меня остались в миланском пиджаке, поэтому мне ничего не хотелось.

У стойки чахла старушка в сидячем сопровождении молодого человека в дорогом костюме и стильно подстриженного. На старушке много чего висело, посверкивало, она курила и болтала ногой, как будто находилась на краю бассейна.

Играла музыка, но такая, что не понять до конца, она есть или нет.

Ввалились сразу две компании и расползлись по разным углам, где диваны буквой «П».

Делать мне в баре было нечего, и я побрел дальше.

Поднялся по очередной бесшумной узкой лесенке, раздвинул портьеры. Вот оно! Казино. Рулетка — пока в замершем состоянии, а картишками вдалеке вон там посверкивают. Я обогнул стол с рулеткой. Крутнуть ее, что ли? Но почему-то не решился.

Кстати, а как я буду отрабатывать ночлег? Что-то она мне говорила там на борту «Китежа»…

Я вышел из казино.

А вон там что за дверь?

Открыл, вошел. Темень такая, что освещение бара могло бы показаться иллюминацией. При этом — ощущение довольно большого пространства. И, кажется, не пустого. Кто-то тут есть. Не исключено, что находиться здесь у него (или у них) больше оснований, чем у меня.

— Вы кто? — спросили меня. Сам по себе