Месть ниоткуда - Михаил Михайлович Попов

— Но у меня впечатление, что она нас тупо использует, — возразил я.

Коноплёв хмыкнул:

— Конечно, использует. Не Нина, а прям Наина — навела чары. Баба, конечно, с зубищами, но только что она может у нас отгрызть сейчас? Я, конечно, не благодарен ей за то, что «спился и подох», но от резких движений воздержусь.

— И я, — кивнул Гукасян. — И денег дам. Немножко.

— Она не возьмет, — с какой-то даже свирепой радостью заявила вернувшаяся Майка. Было такое впечатление, что в туалете она не страдает, а наоборот, пополняется чем-то бодрящим.

— Почему не возьмет? — осторожно поинтересовался Гукасян.

— Потому что дура. Благородная.

— Благородная?! — одновременно спросили Гукасян и Коноплёв.

— Но мы хотя бы скажем ей, что теперь все открылось? — спросил я.

— Я бы и этого не делал, — сказал Коноплёв, — пусть она думает, что дурачит нас, в то время как мы будем дурачить ее. А эта, — он кивнул в сторону Майки, — не проболтается. Раз нам не проболталась, то и Нинке не проболтается.

— За отдельную плату, — вставила негодница.

— Я вылечу тебя от поноса, — сказал Коноплёв.

Мне не слишком нравился исход «заседания». Все замирало в новом, сложном состоянии, а у меня, кажется, не было моральных сил для обслуживания этих запутанных отношений. И я не верил, что такая надуманная конструкция способна просуществовать хоть сколько-нибудь долго. Но в то же время были и положительные моменты — я свалил с души камень по имени подполковник Марченко. Консилиум частичных отцов однозначно признал его чокнувшимся.

Мы расходились, не выпив даже ни рюмки. Гукасян несколько раз вздохнул на прощание.

Ребенок достался мне, в чем я увидел неприятный мелкий символизм. Майка приплясывала на асфальте, чему-то угрожающе радуясь. Горбоносый, длинный, все усиленнее курящий Коноплёв наклонился ко мне и с ухмылкой похлопал по плечу:

— Не бойся, это не конец света.

Имел ли он в виду только наш предыдущий разговор, или включал сюда также и предстоящий кусок дня в обществе активной девочки?

— Куда мы пойдем? — спросила она.

— Никуда.

Ответ мой был сердитым, но ее это не озадачило.

Опять позвонил Марченко. Нет уж, на сегодня хватит милицейских мыслей о природе вещей.

— Мы пойдем домой, будем есть и ужинать.

— У меня понос, — предъявила Майка недомогание как охранную грамоту.

— Тогда смотреть телевизор.

Стоп — остановил я себя. Недозвонившийся Марченко опасен. Вышлет опять своих подмосковных борзых за мной. Представляю, сколько у него накопилось апокалиптических глупостей в башке, пока он прячется от непредсказуемого возмездия в своей тюряге.

Домой нельзя.

Неподалеку жила Василиса. Но к ней мне не хотелось. Хотя под охраной нездорового ребенка я как бы в безопасности.

Позвонил Нине и сообщил, что девочка переночует у меня. Она восприняла это известие почти равнодушно. Никаких причитаний — а что, а как? Тоже мне мать!

* * *

Василиса, кажется, даже испугалась, когда я сказал ей, что хотел бы остаться у нее. Ученая дева не знала, что я приду не один, и мне обманывать ее не было стыдно, но я боялся, что с Майкой она меня не пустит. Может, и зря боялся. Увидев мою активную спутницу, Василиса померкла, но лицо сохранила.

— Это Майя. Возможно, моя дочь.

— Не поняла.

— Что тут непонятного! — грубо заявила девочка.

Василиса растерянно улыбнулась и сказала, что ляжет на кухне на раскладушке.

— Молодцы, что зашли.

Сели пить чай. Едва сделал я первый глоток, а она уже тащит из шкафа папку старинного вида с грязными, свалявшимися тесемками.

— Может быть, ты лучше что-нибудь расскажешь девочке.

— Про что? — напряглась Василиса.

— Про Никона, например. Хочешь про Никона, Май?

— А кто это?

Василиса снисходительно улыбнулась, сообразив, что я шучу не слишком удачно. Развязала тесемки на своей затрапезной папке. Открыла ее.

«Ладно, — решил я, — потерпим».

— В 1909 году из-под города Чугуева, что на Харьковщине, по столыпинскому призыву выехал большой род Шевяковых в Алтайский край. Земли там двести десятин на каждое семейство. Разбогатели…

Я положил руку на страницу документа.

— Да это я знаю, конечно, — что-то мне мамочка пыталась рассказывать. Дядя Тихон и дядя Григорий, у одного двадцать лошадей, у другого двадцать пять. В революцию один пошел к красным, другой — к генералу Мамонтову. И вот тут начинаются первые белые пятна в моей памяти. То ли Тихон к красным, то ли Григорий…

— Григорий, — сказала Василиса, не глянув в документ: она хорошо ориентировалась в прошлом моей семьи. Неприятно.

Я смотрел на нее и силился улыбнуться, но чувствовал, что не получится. Большая, статная женщина с привлекательно овальным лицом, добрыми умными глазами; она жалеет меня, но жалость эта меня раздражает.

— И, представляешь, мне все равно! Аб-со-лют-но. Я уже забыл, кто из них пошел куда. Вот спроси меня опять — кто куда? Я не отвечу. А это всего лишь деды… Или прадеды? Нет, нет, мама меня очень поздно родила, и бабка ее родила поздно… Представляешь, все сливается. Лень мне это знать. Я помню — без прошлого нет будущего, все слова по этому поводу я знаю, а вот запомнить, кто из них, из прадедов, Тихон, а кто Григорий, не могу.

Василиса спокойно, даже как бы великодушно, переждала мою медленную, тихую истерику. Мне стало стыдно, я покосился на Майку. Она глядела на меня с непонятной симпатией, как будто я сделал что-то приятное ей.

Хозяйка, не обратив внимания на мою предыдущую речь, продолжила:

— Твой дед Ерофей Григорьевич был первым, первым секретарем…

— Постой, постой, скажи: а там нигде не упоминается, что есть какая-то связь между дедом Ерофеем и графом Кувакиным, чье имение Белые Овраги в Подмосковье?

— Я не понимаю, — подобралась Василиса.

— Это он дурачится, — выдала Майка.

Василиса налила себе чаю, выпила сразу полчашки, вздыхая между большими глотками. Мне стало стыдно. Человек старается, тратит личное время. К тому же ты явился к нему за подмогой, а сам хамишь.

— Пойду постелю, — сказала она.

Запахнула папку, прижала к груди, унесла, как драгоценность, и спрятала в шкафу.

* * *

Атмосфера в зале была накаленная и праздничная одновременно. Люди продолжали прибывать. Поднимались по широкой белой лестнице на второй этаж, некоторые несли большие букеты, держа их на руках, как грудных детей. Другие прятали за штаниной жиденькие гвоздички. Кое-кто был вообще без цветов, но с явными признаками жажды и аппетита на физиономии.

Некоторые раскланивались друг с другом, останавливались, придерживая собеседника за локоток, что-то обсуждали.

Зал наполнялся. Уже тем, кто явился заранее, приходилось убирать свои сумки с кресел, стоящих рядом.

Телевизионщики распускали по полу