Месть ниоткуда - Михаил Михайлович Попов

— Машины у нее нет, — сказал Коноплёв.

— Продала, — подтвердила Майка.

— Деньги нужны, — зачем-то сказал я. Фраза была дежурная, никакая, но Рудик вдруг опять взвился, пустил волну по телу.

— Ей всегда были нужны деньги, она всегда тратила больше, чем зарабатывала. Только из-за этого и в Пятигорск со мной поехала… Папа академик, папа академик!

Он осекся, а я снова склонил голову. Теперь у меня был повод порадоваться. Эта женщина была со мной не из-за денег.

— Она говорит: «Я трачу не больше, чем зарабатываю, а быстрее», — сказала Майка и взялась за мороженое.

Мы все посмотрели на нее — по-разному, но все без особой приязни во взгляде. Кажется, никому не хотелось быть отцом этого ребенка.

Смотрели и молчали. Сколько можно смотреть на девочку, пожирающую пломбир? Не так долго, как на текущую воду.

И вот она — неловкая пауза.

Первым очнулся Коноплёв:

— А чего мы тут хотим высидеть? Дела-то давние, все уже таким пеплом присыпано.

— Но не можем же мы вот так просто взять и разойтись, — возразил Гукасян.

Все же удивительно, до какой степени у меня не было неприязни ни к одному из этих двух мужиков. Гукасян был прав: мы были друг другу до фонаря, но никуда не денешься от тайной этой связи через Майку.

— Ну тогда надо идти сдавать, — резюмировал Коноплёв — кажется, он прочно начал овладевать ролью самого решительного из нас троих.

— Что сдавать? — спросила Майка, нагло облизывая ложку.

Коноплёв посмотрел на нее, но ответил нам:

— Кровь, мочу, я не знаю, или что там сдают, чтобы выяснить… родство.

Никто ничего не сказал. Майка встала и, буркнув: «Туалет», зашмыгала жуткими детскими подошвами по полу куда-то в угол, за стойку.

— Или не надо ничего сдавать? — Коноплёв обвел нас требовательным взглядом.

— Я ничего не хочу сказать, — сказал Гукасян, как бы смущаясь, — но где гарантия, что под подозрением только мы трое? Ни на одного из нас троих она так уж выразительно не смахивает. Извините, армянки я в ней никак не вижу.

— А я не вижу в ней молдаванки и белоруски, — сказал Коноплёв.

Я думал, что бы мне ввернуть со своей стороны, но тут зазвонил телефон.

О, подполковник.

Он сообщил мне каким-то непонятно почему торжествующим тоном, что теперь все ясно с жертвами того взрыва на сборище пайщиков фирмы «Строим вместе». Мне было это все равно, но он не обратил ни малейшего внимания на мой тон. Он сообщил, что сильно ранены осколками разорванного автобуса не только четыре члена правления и главный бухгалтер (то есть люди, в наибольшей степени виновные в разбазаривании средств, собранных у населения), но и «три представителя инициативной группы, которые полтора года водили за нос и инициативную группу, и основную массу пайщиков, а сами за это время получили квартиры в уже построенных домах».

— Понимаешь, только виновные! — крикнул Марченко так, что услышали даже мои собеседники.

— Ну и что! — не сдержался и крикнул я в ответ.

Коноплёв и Гукасян деликатно подняли стаканы с выдохшейся минералкой.

— Как что, идиот! Понимаешь, все-таки началось!

— Что началось?!

— Господи, послал же мне Бог идиота в напарники — что я тебе только ни вбивал в башку, ничего не впихивается. Все не просто так! Отвечать придется, понимаешь, придется всем, и никто не может знать заранее — как.

Я понял — он пьян. Получил по своим каналам эту мутную информашку — и сразу цап зубами за пробку. Это все камера, она до добра не доведет, особенно работника органов. Едет, с возрастающей скоростью едет подполковничья крыша.

— Кто это? — не удержался Гукасян.

— И за что это всем придется отвечать? — дернулась щека Коноплёва.

Марченко так орал, что они все расслышали.

Я не видел никаких препятствий к тому, чтобы рассказать им эту историю. Майка присоединилась к нашей беседе, сообщив, что у нее только что был понос, но теперь все хорошо.

Некоторые моменты моего рассказа Майка сопровождала толковыми и даже смешными комментариями. Все было у нее «обхохочешься»: и старик Зыков в ногах у майора Рудакова, и чокнутые музыканты, так и не отошедшие от истории с Вивальди. Случай с автобусом, конечно, всех заинтересовал больше всего. Поведение больших денег вообще загадочно, а тут…

— Даже если все так, как говорит твой подполковник, — он рехнулся, — заключил уверенно, хотя и задумчиво, Коноплёв.

— Да, — кивнул я, — он все время что-то несет, дескать, про заговор, плетутся сети, «граф тьмы» Кувакин, и вообще.

Тут они опять заинтересовались этой историей, и я рассказал им еще и о Кувакине.

— Ну весь бредовый наборчик, — устало махнул рукой Коноплёв.

— Так бывает. — Гукасян хмурил брови и отпускал их полежать мирно. — Так бывает, — повторил. — Человек сам испугался, за себя испугался, он же виноват в этом происшествии и теперь ищет себе оправдание.

Коноплёв кивнул.

— Да — вы не смотрите, мол, что я вас зарезал, мадам, ведь все равно начинается чума. И заметьте, какое глупое словосочетание «граф тьмы». Это что, к нему надо обращаться — ваше сиятельство?! Кстати, и к «князю» это тоже относится.

Не потому, что действительно так думал, а просто чтобы обозначить свое особое место в разговоре, я начал:

— Ну а вдруг действительно что-то…

Все, даже девочка, усмехнулись.

— Что? Закат солнца вручную? — хмыкнула Майка и тут же снова унеслась в туалет.

— Скорей всего — просто какая-то статистическая флюктуация. — Коноплёв снова закурил, хотя повсюду висели надписи, что делать этого нельзя. — Ты оказался в том месте, где частота случайностей особого рода превысила какую-то норму и стала заметна для глаза такого обыкновенного наблюдателя, как ты. Люди, от которых ты не ждешь ничего этакого, начинают себя вести не так, как всегда. Вот как этот сын твоего Петровича. В великовозрастном нацболе проснулась общечеловеческая совесть. Бывает!

Он закашлялся.

— Статистика, — согласился Гукасян, неприязненно глядя на вырастающий пепельный столбик на сигарете «молдавского белоруса», как сам называл себя Коноплёв, имея в виду свою биографию.

Я понял, что мой номер закончен. Повеселил, хватит.

— Так что с девочкой будем делать?

Пепел рухнул на идеальное деревянное покрытие и разлетелся в пыль. Гукасян закрыл глаза.

— Да, — ткнул в меня окурком Коноплёв, — вспомнил. «За миллиард лет до конца света» — читал наверняка?

— Да, читал и до сих пор считаю, что очень даже неслабая вещичка.

— Вот!

— Что вот?

— Я и нашел образ твоего синдрома.

— Нет у меня никакого синдрома.

— Есть, есть, но теперь не будет — занозу нашли.

— А с девочкой ничего