Месть ниоткуда - Михаил Михайлович Попов

И ведь это я ее бросил! Почему при этом я считаю, что она победитель?!

А как я ее мог не бросить?!

На самом деле ничего особенного, если говорить о внешности. Не красавица. Небольшого росточка, фигура… Ну все, как у Чичикова: не толстая и не тонкая, глаза не большие и не маленькие, рот… Вот рот как раз — пухлый, сочный, мне никогда и не нравились до нее такие. Да и в ней не нравился — я с ним смирился, потому что это был ее рот. Не просто рот, а уже немного и пасть. Всегда готовая чего-нибудь сожрать. Необязательно еду. Хотя и ее тоже. Как она поглощала шелковицу в Крыму, якобы решая свои проблемы с кровью: она глотала ее самозабвенно, час простояла под деревом, полузакрыв глаза, облизываясь. То же было с клубникой, черешней, устрицами, мужчинами…

Дочь крупного, известного ученого, экономического академика Богомольцева. Он в годы больших перераспределений был одним из финансовых гуру. Кивал очкастой башкой в каждом втором телевизоре и загадочно улыбался.

Нина пошла в университет, когда никто еще не подозревал, что через каких-нибудь семь-восемь лет самыми востребованными людьми станут нотариусы и бухгалтеры. И ее красивый филологический выбор окажется чепухой. Русская литература откажется кормить не только тех, кто ее изучает, но даже и тех, кто ее производит. Так что и красный диплом МГУ на тему «Буддийские мотивы в творчестве И. Бунина», и диссертация по творчеству Георгия Иванова превратятся в хлам.

Нина перестроилась в один момент, и даже не теряя своей обычной бодрости. «Зачем изучать творчество человека, который не мог себе заработать на новые подтяжки?» Я присутствовал при этом ее разговоре с подружками-парикмахершами. Занимаясь буддизмом и эмигрантской поэзией, она водила знакомство с теннисными тренерами, зубными врачами, гинекологами, автомеханиками и парикмахершами. Всеми теми, кто делает жизнь глаже и легче. Это были финишные годы советской власти, лозунг «обогащайтесь» еще не был выброшен над страной официально, но во всех порах перестроечной жизни уже кипела капиталистическая работа.

Я был страшно, животно влюблен в нее, и она была для меня сфинкс, шифр, тайна. Чем откровеннее она вытирала об меня ноги, тем больше крепчало мое причудливое чувство.

Я был влюблен до такой степени, что мне даже показалась умной и справедливой фраза про поэзию Георгия Иванова. То есть я не мог поверить в то, что она, кандидат филологических наук, может произнести такую явную пошлость. Наверно, тут какой-то выверт мысли, мне, в силу моей косности, недоступный. Одна из подружек-парикмахерш поинтересовалась: а какого рода подтяжки хотел себе сделать этот Иванов — что, морщины подобрать, или как? Пришлось смеяться вместе со всеми этой шутке.

Важно то, что, сойдясь со мною, она изменила своему официальному жениху.

Сам виноват! Так объяснила мне Нина, и я с ней согласился. Будущий дипломат, которого я так никогда и не увидел, получил тройку «по специальности», и, стало быть, его заграничная карьера встала под большой вопрос. «Ну разве могу я себе позволить выйти замуж за такого пентюха?» — советовалась со мной Нина. Официальный жених, отрекомендованный как превосходный любовник, был отставлен за тройку по японскому. Но я даже на кол с минусом не мог бы рассчитывать — в смысле карьеры.

Но я помалкивал. Трудился, как негр на плантации, в ее кровати и не мог себя переломить — строил убогие, как теперь понимаю, идиотические планы общего нашего будущего.

Познакомила нас Любка Балбошина. У себя на вечеринке. Они были соседки, Любкин папаша тоже был из больших академических чинов. Нина соизволила соскользнуть к ней с пятого на второй этаж, как раз с целью мести своему неудачливому японисту.

А тут я. Одинокий, в лучших своих джинсах, с бутылкой шампанского внутри — достаточно для того, чтобы раскрепостить скромное мое обаяние.

В тот же вечер я был осчастливлен.

И очень быстро оказался в жуткой ситуации.

Мне было недостаточно оставаться просто телом, сопутствующим ей в койке. Смел претендовать на большее. Считал себя не идиотом, идиот. Что-то ведь читал, статейки пописывал, что вызывало совершенно неприкрытое презрение с ее стороны.

Она, уже в то время задумывавшая дезертирство из филологии в парикмахерство, со снисходительной ужимкой придя на кухню, захлопывала очередную мою толстую умную книжку, как бы говоря: да ладно тебе, плюнь ты на этого Делёза, и на Лакана плюнь, ты ведь пялишься в эти строчки только затем, чтобы доказать, что тоже не дурак, — так не докажешь.

Даже когда оказывалось, что я читаю то, о чем она даже не слыхала, она умела это обернуть в свою пользу — значит, и не надо этого читать! Мои умственные рассуждения вызывали в ней демонстративную зевоту, и она ставила меня на место, заводя разговоры о заседании своей кафедры, где ей доводилось сидеть с людьми, фамилии которых вызывали у меня скрытый трепет.

Я оказался в том положении, которое меня никак не устраивало, но был согласен находиться в нем сколько угодно долго.

Она и не думала познакомить меня с семейством. Ни мать, ни тем более отец академик обо мне и не слыхали. Женихом оставался все тот же японист. Мельком познакомила только с сестрой Ольгой, матерью-одиночкой, тоже весьма снобского вида девицей из трехкомнатной кооперативной квартиры на «Соколе». Причем, как я понял, знакомство это состоялось только потому, что Нине понадобились ключи от отцовской дачи, оставшиеся у Ольги. Мы примчались, и меня тут же отправили выгуливать огромного, непроницаемого, как древний египтянин, добермана. Даже чаю не предложили. Нина шепнула, что ей предстоит неприятный семейный разговор.

Повторяю — готов был терпеть.

Но при условии, что хотя бы в постели я у нее один.

Она утверждала, что это именно так. Мол, я такой молодец, что куда ей что-то там еще!

Настоящий кошмар начался, когда я заподозрил — это не так.

* * *

Я вышел из метро на «Пушкинской» и понял, почему прорвало шлюз и все эти столетней давности помои опять затопляют меня.

Потому что «Пушкинская».

Страшный маршрут вдоль Тверского бульвара.

Тогда, тринадцать лет назад, была зима. Была громадная ель на площадке на берегу улицы Горького. Громадина в ликующих лампочках. Предновогодняя московская суета. Даже машины урчали в грязном снегу примирительно, а пешеходы пахли мандаринами. Я прятался за хвойной башней. Посреди всех этих отвратительных радостных предвкушений представляя собой выеденную, выгоревшую скорлупу человека. Я выследил ее, Нину. И носился