В ожидании Большой волны - Саша Южный

– Я – Эже. Будем знакомы!

Когда Луи и Дюпон вышли на улицу, Луи принюхался.

– Это от тебя, что ли, несёт, Эже? Ты пьян?

– Ну да! А как бы я сегодня выжил? Этот момент я запомню на всю жизнь. Мы с тобой находились на секунду от гибели, и надо было что-то предпринять, но я не знал что. Я шёл на сцену и не знал, что буду там делать. Что я скажу этим необразованным снобам в зале, – Дюпон покачал головой. – Даже когда я открыл рот, я не знал, что говорить. Но, кажется, нас спас сам Бог. Я не заслужил этого. Знаю точно. А когда Калипер сделал паузу перед тем, как огласить результат? Да моё сердце не билось столько же, сколько длилась пауза. Пойдем, я хочу ещё выпить, да и закусить. Я сегодня не ел.

Они прошли вдоль по улице метров сто, и Луи остановился у небольшого ресторанчика – два этажа стекла и дерева.

– Ты хочешь в эту стекляшку? – окинул оценивающим взглядом заведение Дюпон.

– Да. Здесь неплохо играют коммерческий джаз. Пусть хоть раз кто-то сыграет для меня, а не я для кого-то.

– Согласен! – Дюпон первым шагнул в ресторан.

– Я написал «Реку» в восемнадцать лет. И Декарт не говорил, что музыка – это река, которая течет через наши сердца, – сказал Луи, когда они присели за столик.

– Конечно. Это сказал я. Публику надо было подготовить. Иначе бы ты рыдал сейчас на моём плече где-нибудь в подворотне. Рискованно выходить с собственным репертуаром против раскрученных шлягеров.

– А я особо ничего не знаю, кроме своего.

– Чёрт возьми, ну ты и фрукт! Ну ты же что-то играл там в кабаках на заказ.

– Мне насвистывали мелодию, я тут же исполнял её по-деревянному, но для кабака сходило. Импровизировал.

К ним подошёл официант, и они заказали дорогой виски, шампанское и омаров. Когда заказ был исполнен и шампанское налито в бокалы, Дюпон сказал:

– На самом деле жизнь это не накрахмаленные простыни и прочая ерунда, которую я тебе наплёл. Жизнь это то, что происходит вот здесь и сейчас. Это пузырящееся шампанское в бокалах, кипящая кровь в жилах. Это ощущение победы. Это когда рискнёшь пройти по самому краю и добиться своего. Это не машины, виллы и яхты и даже не блондинки. Это ощущение приближающейся Большой Волны, которая вознесёт тебя на самый верх, – Дюпон залпом прикончил шампанское и взял в руку стакан с виски.

– Завтра идём в церковь! – произнеся эти слова, Дюпон расправился с виски таким же образом, как и с шампанским, затем достал сигару.

С эстрады донеслись звуки музыки. Шампанское и музыка ударили Луи в голову одновременно. Плывя в волнах приятного хмеля, джаза и клубах дыма сигары Дюпона, Луи, кажется, начал понимать, о какой другой жизни твердит ему Эже.

Они пришли в церковь очень рано, прямо из ресторана. Заспанный церковный служка, который был ещё чернее Дюпона, не хотел их пускать.

– Приходите вовремя, – недовольно пробурчал он.

– Брат, – сказал ему Дюпон, – на нас с тобой одинаковые шкуры. Мы пришли пораньше лишь потому, что боимся, что не хватит места, куда ставить свечи.

– Сколько вы намерены взять? – живо поинтересовался служка.

– Мы намерены взять сто штук.

– Больших?

– Ну, разумеется.

С той стороны двери загремел засов. Луи поднял глаза на вывеску на ней.

– Чёрт. Это же католическая!

– И что? – спокойно осведомился Дюпон.

– А в прошлый раз мы были в православной.

– А какая нам разница? Бог везде один.

Когда Луи и Дюпон принимали от служки свечи – весьма увесистый ящик, Дюпон сказал, что этот год они будут зарабатывать гораздо больше, но им придется экономить, поскольку обучение Луи будет стоит очень дорого.

– Какое обучение?! – удивился тот.

– Такое! Ты ведь толком даже не знаешь нотной грамоты.

– Так где учиться?

Дюпон поставил ящик на пол возле ближней иконы, пожаловался на поясницу и сказал:

– Откопал я тут одного, познакомился. Реликт, виртуоз, патриарх афро-американской музыки. Ганс Н`Гоби. Об этом постыдном факте насчёт нот я сразу умолчал, поскольку у Патриарха таких кретинов, не знающих нот, ещё не было. Я опасался, что меня сразу вытолкают взашей. Хотя дело и так шло к этому. И тогда я сказал, что мой протеже сам пишет музыку. А где ноты? – желчно поинтересовался у меня одетый в яркие, как окраска попугая, одежды и обритый наголо дед-хипарь. Я развёл руками и широким шагом направился к двери – пропади всё пропадом! Внутри у меня кипело. У самых дверей я обернулся и рявкнул: «Ну нет нот, нет! Не знает Луи нотной грамоты! Понятно!» На несколько секунд все присутствующие в аудитории замерли, а потом раздался какой-то тонкий, нарастающий вой, так смеялся этот гад, патриарх, гордость музыкального мира. Его басовитым хохотом поддержали четыре ученика и помощник. А мне жутко захотелось треснуть этого Ганса рукой по тонкой шее, на которой болтался золотого цвета ошейник типа собачьего. Я уже взялся за ручку двери, когда сзади вкрадчиво произнесли: «Это, правда, что не знает? Вы не шутите?» «Да какие тут шутки. Мальчишка сирота, ни отца, ни матери, вообще никого». И вот тогда в глазах Ганса Н`Гоби что-то поменялось. «Приведите, посмотрим», – сказал он. Так что, Луи, судьба твоя предопределена. По вечерам играешь у Калипера, днем учишься, если примут, конечно. Тебе надо расти как профессионалу.

Когда Дюпон привел Луи к Мэтру, тот спросил у него, что такое музыка?

– Музыка – это прекрасная река с прозрачной водой и тихими заводями, река, которая течёт через сердца каждого из нас, – ответил Луи.

У Мэтра отвалилась челюсть.

– Как точно! Откуда это? Я раньше такого не слышал.

– Половину сказал мой учитель музыки Декарт, а другую половину мой импресарио Эже Дюпон. Он перед вами.

Мэтр пожал Дюпону руку.

– Кто вы, поэт?

– Скорей, бродяга, сэр. Декарт, кстати, тоже был чёрным и тоже бродягой.

– Когда в стране бродяги выдают такие сентенции, это много о чём говорит. Вас всего двое, вы и Декарт?

– Ну… да, как бы так. Да вот малец ещё прибился, – кивнул Дюпон на Луи, отошедшего в сторонку. Учим помаленьку уму-разуму.

– Может, и меня примите в свой клуб??

– Ну, если вы нас примите, мы тоже вас не забудем. Луи, доставай трубу.

Луи достал трубу, жестом и глазами спросил у Дюпона, что играть? Тот тоже ответил жестом – что хочешь. И Луи заиграл. Первые же звуки, тугие, насыщенные и глубокие, заставили всех присутствующих повернуть головы.

– Он продолжает меня поражать, это профессионал высокого