По волчьему следу - Станислав Владимирович Мальцев

— Скажите, где еще покойница хранила свою старую одежду? — спросил Вершинин.

— Здесь только, ну и в шкафу. Там в нижнем ящике совсем старье, тряпки какие-то.

— В каком шкафу? В этом? — Вершинин подошел к стоящему у двери дешевенькому фанерному гардеробу.

— Да, здесь.

Вершинин осторожно опустился на колено и вытащил пронзительно заскрипевший нижний ящик.

Старкова, внимательно наблюдавшая за ним, с удивлением увидела, как суровый следователь вдруг улыбнулся во весь рот, осторожно вытащил из дальнего угла розовую тряпку с белыми цветочками и расстелил ее на полу...

— Что это?

— Это? — Старкова подошла поближе. — Это старая кофта. Она уже давно ее не носила...

— Верно! — Вершинин улыбнулся. — А это? Что это такое, по-вашему?

Старкова удивленно взглянула на него, пытаясь понять, говорит он серьезно или шутит.

— Ну, как что? Рукава, как видите, нет, отрезала она его зачем-то...

— Опять верно! — Вершинин аккуратно поднял и перенес на стол старую кофту из розового ситца с беленькими цветочками, у которой наполовину был отрезан один рукав.

— А скажите, Старкова, как вы думаете, зачем старушка могла отрезать его?

— Ну, мало ли... — Старкова улыбнулась и пожала плечами. — Мало ли зачем он ей понадобился — на тряпку, может быть...

— Ну, а почему именно рукав?

— Почему рукав? — Старкова задумалась. — Мешок из него удобно сшить...

— Опять верно! — Вершинин встал. — Так вот, кофту эту я у вас забираю, а вы будьте эти дни дома. Может, понадобится вас вызвать...

VIII

— Ну что, Шляпников, опять в молчанку будем играть, или надумали? — так встретил Вершинин своего «подопечного».

Шляпников молчал.

— Ну, хорошо, вы говорите, нашли облигации на улице. Как они лежали? Что, прямо в этом мешочке, что ли?

— Нет. — Шляпников покачал головой. — Они были... в газете. А мешочек этот, как сейчас помню, сшила моя первая жена, покойница. Купила она ситец в нашем магазине, пришла и говорит...

— Этот мешок? — прервал Шляпникова Вершинин.

— Он самый, как же его не узнать...

— Идите сюда. — Вершинин подошел к дивану и, подождав, пока приблизится к нему Шляпников, резким движением снял лист бумаги. На диване лежала розовая кофта Мишиной.

— А теперь смотрите. — Вершинин приложил мешочек к обрезанному рукаву. — Ясно вам? Это кофта Мишиной. Экспертиза ткани, краски, шва, ниток неопровержимо доказала, что мешочек сшит из рукава, отрезанного от этой кофты. Вы убили Мишину и похитили облигации вместе с мешочком... Советую признаться. Отпираться дальше бесполезно...

— Я не сам! Мне поручили! — каким-то громким, неестественно тонким голосом закричал Шляпников. — Я все скажу, гражданин следователь, спасите меня...

— Садитесь и говорите. — Вершинин помог побледневшему, обессилевшему Шляпникову сесть на стул, и тот стал быстро, глотая концы слов и захлебываясь от волнения, говорить:

— Я никогда, никогда бы сам на это не решился. Это все он, Тимохин! Так и пишите, он всему делу голова... Позапрошлым летом приезжал он ко мне в отпуск, жил с месяц. Зашел у нас как-то разговор о деньгах. Я ему и рассказал, что мне моя покойная жена говорила, будто у старухи Мишиной где-то дома облигации запрятаны. Он и предложил: неплохо бы ее пощупать... Ну, как-то забылся этот разговор. А потом пошли мы однажды рыбу ловить; вышли рано, темно еще, на улицах ни души. Идем по селу и вдруг видим — в доме у Мишиной свет горит. Иван мне и говорит: «Пойдем-ка посмотрим, что старуха ночью делает». Я отвечаю: «Да ну ее!» А он свое — пойдем да пойдем. Ну, подошли мы. Занавески плохо задернуты были. Видим — сидит старуха в исподнем за столом и по газете облигации проверяет. «Вот они!» — шепчет мне он и в бок толкает. Так мы стояли у окна до тех пор, пока она облигации в мешок не положила и в сундук не спрятала. С тех пор Тимохин все время только о них и говорил. Смутил он меня, одним словом.

— Письма писал об этом? — спросил Вершинин.

— Писал. Только промеж нас был договор, что все письма сразу сжигать. В письмах он опять меня все подбивал, ругал рохлей и говорил, что возьмется облигации эти сбыть сам. Ну, вот, значит, я только об этом и думал все время, как бы попасть к старухе хоть на пять минут в избу. Да все не решался, боялся. А в ту ночь, с субботы на воскресенье, ходил я тоже на свадьбу к Загоруйко, возвращался поздно. Иду мимо Мишиной и вижу: огонь опять горит. Тут дверь стукнула, и старуха вышла. Я притаился, слышу — она во двор к корове пошла. Тут я одним махом на крыльцо вскочил, в комнату вбежал, раз — и в сундук, а там пусто, я в другой — в углу-то и нашел мешочек этот. Только я крышку сундука закрыл, дверь опять стукнула — старуха вернулась. Что делать? Сейчас она в эту комнату войдет, крик поднимет, тогда я пропал. Как только она вышла из сеней, я сразу на нее бросился и — за горло. Она упала и не пикнула. Душил я ее долго, отпустил, когда она уже совсем не дышала. Мешок я в карман и — в дверь. Смотрю: на крыльце тракторист Колька Гуськов спит. Ну, тут я сообразил — втащил его в избу, положил рядом со старухой, а сам задами домой. Никто меня и не видел... Пока тащил, у него и у меня пуговицы, наверно, оторвались.

Шляпников подробно рассказывал далее, как он посылал посылку, как был рад, когда узнал, что районный суд осудил Гуськова, как его обманул Тимохин, не выслав обещанные три тысячи.

Вершинин внимательно записывал каждое слово. Когда задержанного увели, следователь еще раз прочитал его показания. И перед ним во весь рост встал стяжатель, стремившийся разбогатеть на спекуляции и из-за своей алчности дошедший даже до убийства.

«Нет, пожалуй, зря ты хочешь свалить все на Тимохина. Он, конечно, тоже не ягненок, но и ты хорош!» — подумал Вершинин о Шляпникове и, подвинув к себе бумагу, стал оформлять документы следствия.

Примечания

1