Зловещая мелодия - Эрик Фуасье

вскоре Мари-Рен задремала у нее на плече. Однако ночью ей стало еще хуже. Девушку, пребывавшую в глубоком отчаянии, мучили во сне чудовищные видения – трупы с кинжалом в спине, окровавленные драгоценности, мрачные подземелья и эшафоты. Множество раз она резко просыпалась, дрожа, как в лихорадке, от панического ужаса. Лишь под утро ей, вконец измотанной, на грани нервного срыва, удалось крепко заснуть.

Аглаэ, рассудив, что подруга проспит по меньшей мере до завтрака, воспользовалась этим, чтобы ускользнуть из дома. Несмотря на все слова, которые она вчера повторяла Мари-Рен, о том, что нужно набраться терпения и ждать вестей от Видока, самой ей было трудно сидеть сложа руки. Можно было сделать кое-что получше! Аглаэ стремительно зашагала по набережной Сен-Мишель к богатому пригороду Сен-Жермен.

На улице Бак перед особняком Крейанкура были разбросаны охапки соломы, чтобы заглушить стук копыт и колес по мостовой; вход был задрапирован черными полотнами с белыми страусиными перьями. Подобное похоронное убранство редко где можно было увидеть в Париже после начала эпидемии холеры, ведь таписьеры[77] теперь каждое утро ездили по улицам для того, чтобы собирать трупы – сотнями. Без особого удивления Аглаэ в очередной раз отметила для себя, что, даже когда смерть размахивает косой направо и налево, некоторые и в похоронных делах стремятся показать свое превосходство над «чернью».

Отважная брюнетка прекрасно знала, что никто не дал бы ей официального разрешения на то, что она сейчас собиралась сделать, но Валантен всегда ей говорил, что лучше всего допрашивать свидетелей по горячим следам, пока они еще пребывают под влиянием эмоций. Ждать, когда пепел разгоревшейся драмы остынет, – значит, предоставить возможность ее участникам подправить картину происшедшего на свой лад, придать самим себе должный вид и предстать перед сыщиками в маске, которая никак – или почти никак – не выдаст того, что на самом деле у них на душе.

Дворецкому, который открыл дверь особняка в ответ на звон колокольчика, она представилась как Аглаэ Марсо из Префектуры полиции, не уточнив, в каком подразделении служит, и сказала, что ей нужно поговорить с вдовой Оноре де Крейанкура. Слуга некоторое время ее рассматривал – так пристально и высокомерно, что она уж думала, сразу велит ей убираться восвояси. Однако в конце концов дворецкий соизволил ответить, что он известит мадам о визите, но не уверен, что она сейчас в состоянии кого-либо принимать, а затем проводил Аглаэ в небольшое помещение на первом этаже и попросил подождать.

Оглядевшись, девушка поняла, что находится в той самой кунсткамере, где несколько дней назад банкир ее домогался, и ей стало не по себе. По мере того как ожидание затягивалось, у нее возникло странное впечатление, что все неживые обитатели этого места – насекомые под стеклом, бабочки в рамах, птицы, набитые соломой, – помнят о том, что случилось, и смотрят на нее укоризненно. Это было настолько неприятно, что она испытала облегчение, когда у нее за спиной наконец открылась дверь.

Аглаэ обернулась и не сумела скрыть удивления, увидев на пороге вовсе не вдову Крейанкура, а двойника покойного хозяина дома, только намного моложе: то же обширное чрево, те же тощие короткие ножки, такой же самодовольный взгляд, только трех десятков лет как не бывало. На лице означенного двойника тоже отразилось изумление при виде гостьи, но приятное. Затем лицо его приняло сладострастное выражение гурмана, и он приблизился к Аглаэ с масленым блеском в глазах.

– Прошу прощения, но я просила о встрече с мадам де Крейанкур…

– Я ее единственный сын, Максим. Матушка еще слишком слаба, чтобы кого-либо принимать. К горю, постигшему нас на прошлой неделе, добавились многочисленные хлопоты из-за эпидемической ситуации. Вы даже не представляете, сколько бюрократических препятствий нам пришлось преодолеть, чтобы организовать похоронную службу, достойную называться таковой. И помимо прочего, оказалось, что в столице нынче не сыскать ни единого дубового гроба!

– Как непредусмотрительно со стороны властей! – изобразила фальшивое сочувствие Аглаэ. – Вместо того чтобы бороться с холерой, им надо было выставить нормы производительности труда плотникам. У всех же разные обстоятельства.

Наследник Крейанкура не заметил иронии:

– Всецело с вами согласен! Однако позвольте и мне в свою очередь выразить удивление. Дворецкий сообщил о визите молодой особы, заявившей, что она из Префектуры полиции, при этом он не упомянул о том, насколько вы очаровательны. Вот уж не знал, что на улице Иерусалима теперь набирают агентов среди представительниц прекрасного пола!

– Что поделаешь, мир меняется, остается только с этим смириться…

– Да я вовсе не жалуюсь! Напротив! В роду Крейанкуров из поколения в поколение передается умение ценить произведения искусства и красивых женщин. – С этими словами Максим де Крейанкур неспешно окинул Аглаэ взглядом с головы до ног, да с таким бесстыдством, что ей стало противно.

«Каков отец, таков и молодец, пословица не врет! – сердито подумала девушка. – Хорошо, что у этих нахальных глаз нет рук, а то они уже сорвали бы с меня одежду».

– Шутки в сторону, месье! – отрезала она деловым тоном. – Я пришла поговорить с вашей матушкой о краже ее драгоценностей и…

– Позвольте! – перебил младший Крейанкур. – Должен вас поправить: драгоценности, которые были у нас украдены, не предназначались для того, чтобы их носила матушка. Это были… скажем так, капиталовложения отца, который считал необходимым подготовиться на случай непредвиденных событий.

– Что вы имеете в виду?

– Вы, вероятно, в курсе, что после июльских дней[78] в народе не утихают волнения. Будучи опытным банкиром, отец позаботился обезопасить себя от серьезных кризисов. Он хранил часть своих активов дома, в виде драгоценностей, которые удобно взять с собой в случае спешного бегства и обратить при необходимости обратно в деньги.

– В какую сумму их можно оценить?

– Около восьмисот тысяч золотых франков.

– Ну и ну! Неплохая сумма для подъемных, хотя большинство назвали бы это баснословным состоянием. И что же представляли собой эти драгоценности?

Максим де Крейанкур заулыбался так снисходительно, что Аглаэ захотелось стереть эту улыбку пощечиной. Определенно, яблоко от яблони недалеко падает!

– Я не сомневался, что это главный вопрос из тех, что вас интересуют, – хмыкнул он. – Типично женская слабость! По правде говоря, не знаю ни одной дочери Евы, которая не теряла бы волю при упоминании о драгоценностях… В отцовском сейфе хранились истинные сокровища! Дюжина перстней, броши, браслеты и колье. Большинство с бриллиантами и рубинами – этим камням отец всегда отдавал предпочтение. Ах да! Еще там были великолепные украшения с жемчугом – довольно редким, с голубым отливом, такой ловят у берегов Аравии.

– Вы упомянули о сейфе. Где именно