Зловещая мелодия - Эрик Фуасье

Каждый раз убийцы шли на бессмысленный риск, оповещая округу о своем присутствии звуками рамсинги, прежде чем совершить злодеяние. А в первом убийстве они и вовсе открыто расписались, оставив рядом с жертвой орудие преступления – ритуальный платок, который лорд Блэкберн назвал румалом. И это обстоятельство не давало покоя Валантену. Разумеется, можно было предположить, что, если в Вандее орудуют те самые тхаги, почитатели Кали, то этим фанатикам наплевать на опасность и они намеренно хотят всем показать, что совершают месть от имени своей богини, наславшей на их жертв проклятие. Однако подобное объяснение молодого инспектора не вполне устраивало. Чутье полицейского подсказывало ему, что такое поведение тхагов плохо согласуется с историей секты убийц, которая бесчинствует на всех индийских землях больше двух веков и не истреблена до сих пор лишь потому, что действует в строжайшей тайне… Но что же тогда получается? Зачем эта музыка, зачем оставленный на виду платок… если не для того, чтобы всех ввести в заблуждение? А кто в этом может быть заинтересован? Тайная полиция Луи-Филиппа? Так думают некоторые вандейцы, к примеру, шевалье де Бовуар, ведь они, конечно же, не могут знать о том, что это Министерство внутренних дел поручило Валантену установить истинных виновников. Разве что… Разве что ярые легитимисты решили пожертвовать двумя своими соратниками в безумной надежде поднять на мятеж весь регион. Но тогда они должны были бы оставить на местах преступлений улики, указывающие на правительственных агентов, а не на каких-то загадочных душегубов, явившихся из-за моря-океана, чтобы совершить черную месть… Чем больше Валантен об этом думал, тем яснее ему становилось, что дело об убийствах в бокаже еще темнее и запутаннее, чем казалось вначале. И если он хочет это дело раскрыть, нужно копать глубже и не доверять тому, что лежит на поверхности. Только будет ли у него на это время в нынешние смутные дни, пока события вокруг так стремительно развиваются?

Молодой инспектор был занят этими размышлениями, когда шевалье де Бовуар, правивший тильбюри[79], которое они одолжили у месье де Ларош-Сент-Андре, вдруг отпустил поводья и обернулся к нему:

– Ну, что скажете, дорогой барон? Вы правда думаете, что у нас тут рыскают индусы в тюрбанах? Полагаете, они так долго могли оставаться не замеченными нашими крестьянами?

В его голосе звучал вызов. Благородный вандеец держался все с тем же бравым видом и одет был на боевой манер, как и накануне, только сейчас еще и повязал на лоб, под шляпу, белый платок, какие носили в давние славные годы бойцы великой Католической и Королевской армии. Вырядившись таким образом, с оружием за поясом, он был воплощением кипучей энергии молодости, той энергии, которая у возвышенных душ всегда готова излиться туда, где есть поле для деятельности.

Валантен ответил не сразу. Он обвел взглядом луга, где подступающая дневная жара уже выпаривала утреннюю росу и над травами витала золотистая дымка, – хотелось надышаться этой разлитой в воздухе обманчивой безмятежностью.

– У меня сложилось впечатление, что вы-то уж точно в это не верите, – произнес наконец инспектор. – Рассказ лорда Блэкберна вас не убедил?

Бовуар цокнул языком и раздраженно взмахнул рукой:

– Я думаю, сам он искренне убежден, что стал жертвой проклятия, но принять это в качестве объяснения двух убийств никак не возможно. У меня не вызывает сомнений, что Шуке и Аврон погибли только потому, что были нашими сторонниками.

– У вас есть какие-то конкретные основания так думать?

– Выбор жертв в данном случае полностью изобличает преступников! Уже два года армия и тайная полиция узурпатора не оставляют в покое жителей Вандеи. Бесчинства множатся – необоснованные обыски, перехваты корреспонденции, провокации, сломанные кресты… Под любым предлогом творятся беззакония. Представьте себе, в феврале шесть рот Сорок третьего линейного полка захватили замок мадам де Бодерю. Они все там разгромили – мебель, полы, стены, – но не нашли ни оружия, ни листовок, ни писем, призывающих к мятежу, и просто от ярости срубили шестьдесят тополей на ее аллее![80] Помимо армии, вершащей грязные дела, страх в наших краях сеют банды лжешуанов, а еще и жандармы, которые могут убить первого встречного крестьянина ради награды в пятнадцать франков, обещанной властями за каждого мертвого мятежника.

Молодой аристократ все больше распалялся, пока говорил, и теперь его глаза сверкали тем самым всепожирающим пламенем, которое, должно быть, горело во взоре Марата и Сен-Жюста, когда они в годы Революции поднимались на трибуну, чтобы потребовать головы врагов народа.

– Я понимаю ваш гнев, – вклинился Валантен в монолог. – Но расследование убийств требует ясности ума и логики. Кроме того, опыт подсказывает мне, что следует избегать поспешных суждений.

– Так или иначе, вам надо поторопиться, – отрезал Бовуар не без злорадного удовлетворения. – Через три дня, не позже, ваше расследование должно быть закончено, иначе вы либо лишитесь возможности его продолжать, либо оно потеряет всю свою важность.

– Что вы хотите сказать?

– Этой ночью в Мелье прибыл гонец от графа Отишана с посланием, подтверждающим приказ о вооруженном восстании, назначенном на двадцать четвертое мая.

Валантен не сумел сдержать досадливую гримасу.

– Похоже, новость вас не обрадовала, – хмыкнул шевалье. – По правде говоря, я этому не удивлен. Я всегда считал, что в парижских комитетах заседают трусы – все эти робкие политики или зловредные интриганы вроде де Блакаса! Ба, да теперь это уже и не имеет значения! Они более не смогут тянуть время. Сегодня понедельник, а в четверг вся Вандея будет в огне – в последний раз. За неимением лучшего мы покажем всем этим ничтожествам и приспешникам короля буржуа[81], что в Вандее еще остались люди, готовые умереть за правое дело своего законного суверена.

– Удивительно! – прокомментировал Валантен. – Вас послушать, так можно подумать, что вы не верите в победу восстания.

– Да будет вам, господин барон! Уж не считаете ли вы меня бешеным воякой без капли рассудка? Я трезво оцениваю ситуацию, можете не сомневаться! Герцогиня Беррийская опоздала с приездом. Действовать нужно было прошлой весной, когда корона на голове орлеанца[82] еще держалась на честном слове и достаточно было дунуть на нее, чтобы опрокинуть. Но тогда ваши парижские друзья тратили драгоценное время на взвешивание всяких «за» и «против» да пытались заключить противоестественные союзы с республиканцами и бонапартистами, а правительство узурпатора между тем сумело окрепнуть и собрать новые войска в западных землях. Так что да, я не