Парень не промах - Юрий Фёдорович Гаврюченков

– Трепло драное, – буркнул Дёма.

– Метёшь где попало.

– Мусора нас тянут за такое, чего этот не втюхивал.

«Молодец участковый, – подумал Вася. – Запустил в ход всю оперативную информацию, в которой мои наводки потерялись. Выкручивайтесь теперь, гопота».

– Ты, Штакетина, знаешь всё, – раздумчиво проговорил Захар, глядя в стол. – Больше моего, наверное, знаешь.

Коробок в упор зырил на Штакета. Глаза его становились всё злее.

– Кому протрепался, чёрт? – рявкнул он.

– Я?! – делано возмутился Штакет. – Никому!

И получилось так фальшиво, что все уверились – врёт, врал всегда и будет обманывать дальше.

Физиономии уголовников приобрели одинаковое выражение. Оплыли, застыли. Взгляд стал откровенно отрешённым, задумчивым.

Атмосфера в пивной враз переменилась. Было принято решение. Не оглашённое, но всем понятное. Даже опер Панов проникся общим чувством и ощутил солидарность с блатной компанией.

Коробок отодвинул кружку с пивом.

– Ша! – сказал он.

Гопники напряглись и перепугались перед явственно представшей неизбежностью. Только Вася гадал, что же такое случится страшное, но что конкретно – не додумывался.

В отличие от всех остальных, знакомых с порядками, принятыми в их стае.

– Ну что, урки, выходи на правёж, – привычным тоном распорядился Мутный Глаз.

Первым двинулся Захар с исключительно сосредоточенным видом. Толкнул дверь, сунул руки в карманы и пропал в темноте.

Все оживились и задвигались. Старшаки как бы загоняли стадо молодёжи на бойню.

Вмиг посерьёзневший Ситный и за ним решительный Дёма, на ходу помахивающий длинными руками. Вася тронулся за ними. Позади остался оробевший Штакет, про которого было ясно – Коробок с Мутным Глазом его не упустят.

В потёмках добрели до Большеохтинского кладбища. Дождь унялся, но на пустыре задул ветер. Деревья колотили ветками с противным костяным стуком.

У ограды Мутный Глаз сказал:

– Здесь.

«Не меня. Здесь главное, что не меня», – всю дорогу думал Вася. Принять участие в убийстве косячника сейчас не казалось ему чем-то преступным. Если бы оперуполномоченному Панову дали нож и приказали за компанию расписаться на Штакете, Вася без колебания исполнил бы приговор.

Внутренний опер Чирков советовал ему выскочить из правилки живым, а там будь что будет. Вася не думал, как дорого обойдётся ему внедрение в банду, но зарекаться впредь от внедрения не собирался.

Они встали, окружив Штакета. Коробок бросил кратко:

– Бей!

Кулак Виталика со смачным шлепком врезался Штакету в челюсть. Следом ударил Ситный. Штакет вжал голову в плечи, но рук не поднял. Он не пытался ни закрыться, ни защититься. Дёма приложил вполсилы. Штакет качнулся, но устоял на ногах. Повинуясь правилам, Вася, однако же, не без удовольствия зарядил Штакету по скуле. Следом опять Виталик, потом Ситный и Дёма.

– Бей сильней, – рявкнул Коробок.

Вася заехал Штакету по уху. На косячника посыпались удары. Он повалился и взвыл, когда его стали месить ногами.

«Так тебе, подлая Штакетина! – Вася повеселел и старался со своей стороны угодить ему по почкам, но попадал только по хребтине. – Гадина ты, гадина». Сейчас правёж ему казался самым справедливым наказанием для молодого грабителя, получше исправительно-трудовых работ, на которые осудить его можно будет позже.

Дёма поскользнулся на мокрых листьях и шмякнулся навзничь, отчаянно матерясь.

Пацаны остановились и глазели на него.

– Всё, – постановил Коробок.

– Хорош трюмить, – приказал Мутный Глаз.

Штакет извивался в грязи, подвывая и невнятно ругаясь.

Он не попросил пощады. Он не называл друзей по имени, чтобы разжалобить их. Штакет терпеливо сносил экзекуцию, должно быть, зная свою вину или подчиняясь приговору, вынесенному авторитетами, чтобы не стало хуже. Ему в этом участвовать было не впервой, пусть даже в качестве ответчика.

А Вася Панов сейчас получал урок на всю жизнь, один из немногих, превращающих молодого человека в опера.

Он обвыкался с блатными порядками. У него мысли не возникло применить для самозащиты оружие. Он ни разу не вспомнил про табельный наган. Впрочем, сегодня всё равно револьвер был сдан в ружпарк. Вася не носил его без необходимости, а таковая в подвале библиотеки не наблюдалась.

Ему и сейчас револьвер был не нужен.

Зато было кому напомнить.

– Это ты на гоп-стоп со шпалером бегаешь? – уточнил Коробок, когда они возвращались с кладбища.

Пацаны поставили Штакета на ноги, отряхнули и потащили домой. Избитый, он ковылял и стонал, но обиды не выказывал. С Васей они расстались, не попрощавшись.

– Есть шпалер, – осторожно ответил опер Панов. – Патронов нет.

– А ты ничего – фраер порченый, – поощрительно сказал Коробок. – Люди за тебя хорошее говорят, – он мотнул головой в сторону ушедшего восвояси Мутного Глаза. – Захар тебе поддержку кинул.

«Ох, Виталик, – расстроился Вася. – Я же тебя сажаю».

– Есть делюга, – продолжал Коробок. – Нужен стрелок.

– В натуре?

– Безо всяких зехеров. Чисто решительный пацан. Ты годишься, тебе я предлагаю.

– О чём идёт речь?

– Дело серьёзное, поднимешься конкретно.

– Что за делюга?

– На месте зарамсим. Там реально – люди всё продумали. Сейчас нужен твой ответ. Впишешься?

После ожидания гибели, прошедшего страха неизвестности, жестокого избиения подельника и пристального интереса со стороны смотрящего за местной гопотой Вася встал на рельсы, по которым следовало катить без простоя.

Он чуть помедлил для придания солидности и шкурой ощутил, что его спутник понял, для чего была сделана пауза. Такого понимания людей кожей Вася до сего момента за собой не знал, но теперь это чувство в нём появилось и осталось на всю службу и потом до скончания пенсии.

Ответил:

– Вписываюсь.

– Тогда бери шпалер и приходи на Сенной рынок завтра к закрытию. Стыкнемся у входа напротив Успенской церкви. Базар?

– Базар, – заверил Вася и напомнил: – Мне стрелять нечем.

– У тебя же наган?

– Наган.

– Выдадим, – обнадёжил Коробок. – До завтра.

– Не прощаемся, – в свою очередь сказал оперуполномоченный Панов.

24

Состоятельный крот

В доме было натоплено. За окном темно. Пахло свежим хлебом и пирогами. Мурлыкала кошка. Шуршали тараканы. Тикали ходики. Под печкой в корзиночке на тряпках спал поросёнок.

– Они, когда маленькие, чисто как младенчики, – умилялась мать. – Молочко пьют, запах от них такой же. Масенькие – хорошенькие все, а личико-то какое блаженное.

– Как назовём? – равнодушно спросил Лабуткин.

– Борькой, а как же ещё?

– Я – Мария Борисовна, если забыла, – хладным тоном напомнила жена.

– Ой, – смутилась мать. – Ну, а как же?

Сидели, смотрели. Вопрос был не прост.

– Давайте назовём Чемберленом, – обронил Лабуткин.

– Кем? – изумилась мать.

– Почему Чемберленом? – спросила Маша.

– Вырастет – забью, не жалко будет. А к тестю я очень хорошо отношусь.

Никто не напомнил, что всех предыдущих боровов по традиции звали Борьками.