Парень не промах - Юрий Фёдорович Гаврюченков

На первое дело со слесарем Хейфецем Лабуткин обулся в башмаки, снятые с убитого кладовщика – на удачу. Новые ботинки, пошитые у армян, ещё не разносились и громко поскрипывали при ходьбе, смазывай их не смазывай.

– Наган только не бери, – предупредил Зелёный.

– Дурак я, что ли?

У него в мыслях не было брать на кражу наган. Даже если встретят жильцов и те поднимут тревогу, если всё обернётся плохо и его арестуют, за покушение на грабёж дадут условно. А вот если найдут револьвер, тогда не только срок за ношение, тут бандитизмом запахнет. И когда проверят патроны и увяжут с трупами в лесу… Это вышка.

Глупо было самому становиться к стенке. Даже оскорбительно, когда тебя заподозрили в подобной дурости.

– Ты так и пойдёшь в своём шикарном артистическом пальто? – уязвил в ответ Лабуткин.

– Нет. Я фофан надену.

Зелёный заявился в новой стёганой фуфайке нежно-лягушачьего цвета.

«Неисправим», – подумал Лабуткин.

Подельники встретились на Кушелевке. Со Ржевки на паровозе до неё было всего ничего.

За деревянным павильоном станции приметили коренастую фигуру Хейфеца. Старый слесарь был в сером пальто, серой шерстяной кепке и чёрных перчатках. В руке он держал обшарпанный коричневый чемоданчик. Как он добрался, было его тайной.

Стоял полдень. Было сыро и холодно. За Малой Спасской темнел огромными деревьями парк Лесотехнической академии. Дальше зеленел лес Сосновки, в котором притаились технические институты, а также клиники и санатории, овеваемые полезными хвойными ветрами, но соваться туда Лабуткину было страшно. Загремев однажды в хирургическую больницу, он теперь инстинктивно боялся их всех.

Да и район был чужой.

Родившись в Санкт-Петербурге и прожив все двадцать три года на Пороховых, он никогда не бывал на Гражданке. Парню из рабочего посёлка великого завода «Краснознаменец» нечего было делать в этом лесу больниц и институтов. В свою очередь, пацаны с Гражданки на правый берег Охты набегали только за приключениями.

– Нам туда, – указал Зелёный.

Теперь Лабуткин пожалел, что не взял наган. Всё неизвестное пугает. До Гражданки надо было как-то добраться, а неизвестно ещё, чего в Лесной с ними сделают. Одно утешение – в это время рабочая молодёжь должна быть у станка.

Он шёл, слегка скособочившись на правую сторону, и озирался так зловеще, словно готов был в любой миг принять вызов парка Лесотехнической академии, всего того, что тот в себе таил – студентов, преподавателей, академиков и почтенных лесоводов.

Но они ему так и не встретились.

Лесная не была заводской окраиной, где бабы сидели дома и вели хозяйство, пока мужики пашут на свои карточки категории «А». В этом странном месте гражданки ходили на службу и, возможно, снабжались не хуже граждан, пока их дети пребывали в школах и детсадах под присмотром нянек и училок.

Тем лучше было для шайки домушников, двое из которых несли большие и пока пустые чемоданы, а третий – небольшой, но увесистый.

– Жарим к остановке, – приказал Зелёный и припустил рысью наперехват трамваю номер 9.

Вагоновожатый ждал их, нетерпеливо звоня в звонок. Успели. Заскочили в вагон. Обилетились. Сели и поехали.

– До кольца, не пропустим, – Зелёный поставил чемоданы по бокам от ног и придерживал, чтобы не упали.

Лабуткин сидел между ним и слесарем, зажав свой чемодан коленями, как бедный родственник, которого злая судьба забросила на чужбину – участвовать в сомнительном предприятия на скудных паях.

С непредсказуемым исходом.

Лабуткин не знал, куда тут бежать и где скрываться. Любой дом мог оказаться отделением милиции. Трамвай ехал вдоль леса, и в какой стороне ждут чащи с болотами, а в какой – человеческое жильё, было совершенно неведомо.

«А Митька знает?» – подумал он.

Хейфецу тоже было не по себе. Он хмуро таращился в окно и выглядел как человек, который смекнул, что попал в непонятное, но старается не подавать вида.

Зато Зелёный смотрел соколом. Вероятно, много тут бывал.

Оно и неудивительно – ехали к его знакомым.

– Конечная, остановка «Политехнический институт», – специально для них заголосила кондукторша. – Конечная!

– Приехали, граждане, – Зелёный подхватил чемоданы и поднялся.

Сошли. Кругом стояли сосны и какие-то дачи. Ничего похожего на людской посёлок при заводе. За деревьями высилось белое каменное здание с большими окнами. Сразу понятно – здесь живут какие-то чудики, только непонятно, что с них взять?

Двинулись по Политехнической улице и вскоре свернули на проспект Бенуа. Справа тёмно-серые поля, слева – дома.

– Дома точно никого? – переспросил Хейфец.

– Все в конторе, стопудово, – уверил Зелёный.

– А дети, бабки?

– Коля постарше меня будет, а сестра младше слегонца. Кротов им давно квартирки в городе купил. Это сам забился как мышь в нору, чтобы не отсвечивать.

Лабуткин разглядывал бревенчатые домики: какие-то дачи, двухэтажные бараки-многосемейки, а кое-где натуральные избы с баней и хлевом.

Впереди торчала кирпичная водонапорная башня бывшей фермы Бенуа, ныне – ферма № 1 совхоза Ленинградского союза потребительских обществ.

– Нам сюда, – дёрнул подбородком Зелёный на кварталы по левую руку.

В переулке Карла и Эмилии было пусто. Зелёный уверенно отворил калитку, запустил подельников во двор, накинул крючок и поднялся на крыльцо, как к себе домой. Подёргал дверь – заперто.

– Ваш выход, маэстро, – элегантно уступил он место у двери.

На виду у всех надо было действовать быстро, и маэстро не подвёл. Он поставил чемоданчик, выдернул из кармана пальто связку отмычек, сунул перед собой, заслоняя спиной от улицы, мельком глянул на бородки, выбрал подходящий крючок, вставил в скважину, пошарил, повернул. Клацнула несмазанная сталь, дверь открылась.

Домушники внедрились на веранду и затворились, будто их на крыльце и не было.

Постояли, прислушиваясь. В доме ни звука. Чёткое ощущение пустоты.

Зелёный тихо задвинул внутренний засов.

– Если что, дальше есть задний выход на огород, – шепнул он. – К соседям забор низкий, у них тоже грядки. Будем уходить огородами. Если держаться всё время левее, выйдем в лес. Я здесь всё обошёл и всё знаю.

– Это и есть Сосновка? – Хейфец не стеснялся разговаривать нормальным голосом.

– Она самая, – уже не шёпотом, но всё же негромко ответил Зелёный. – За Сосновкой будет Удельная, там трамваи и поезда. Сорвёмся!

Они поднялись на три ступеньки в сени, где висела верхняя одежда, стояли гамаши и тапки. Зелёный потянул на себя ручку, и дверь, обитая понизу войлоком, беззвучно открылась.

Дом был не мал и хорошо внутри обустроен. Слева от двери стояла плита с чугунными конфорками, занимающая мало места и предназначенная для стряпни. Справа делила жилую часть на две половины печка-лежанка до потолка. Стены и потолок были обиты картоном, оклеенным голубенькими обоями. Кисейные занавески