Восемь дней до убийства - Елена Фили

вопросы, похороны. Я… сделала страшную глупость. Меня вызвали в отдел опеки при мэрии и спросили, буду ли я удочерять племянниц. Деликатно, тактично. Но ответ нужен был в тот же день. И я от своих девочек отказалась. Мне двадцать два, какая из меня мать? Я и не жила совсем. Университет не окончила. Жених у меня был. В общем, обычная жизненная шелуха, которая вдруг заслонила от меня главное. Наутро я опомнилась, помчалась в опеку забрать этот документ, но мне выдали совсем другой бланк, в котором я подтверждала, что становлюсь опекуном племянниц. А Борис… эта гнусная мразь… через столько лет привез и показал мне ксерокопию отказа. Ощущение было, как будто коврик выдернули из-под ног, ты падаешь на каменный пол — и не за что ухватиться. И ты разбиваешься. В кровь. — Паша обхватила племянниц руками и закачалась вместе с ними. — Никогда, никогда я не хотела, чтобы вы об этом узнали. Лучше смерть. Я только боялась, что и после того, как передам Борису офисы, он не отдаст мне подлинник и ксерокопию. Так и будет издеваться надо мной всю жизнь.

— Муж сказал, что если я не соглашусь молчать и ждать, то он обнародует это письмо. Так и сказал: «обнародую». А для Паши это было бы самое страшное. Я представила, как Паша читает нашу историю в интернете. Соседи читают. Наши с Тусей сослуживцы. И обсуждают. Паша бы не вынесла такого позора. Она думала, что мы с Туськой такие глупые, что не простим ее. Да и нечего прощать.

— Не мы глупые, а ты глупая, тетя Пашка! Мама Пашка.

Туся вдруг заревела в голос. Теперь тетя и Дина обняли ее и закрыли от глаз мужчин.

Герман и Никита переглянулись.

— Да, Коломбо. Я очень хочу зайти в такую добрую и милую семью.

— Это все очень трогательно, дамы. Только не кидайтесь в меня ничем, однако же давайте проясним все до конца. Мне нужна тайна, которую скрывает Туся.

— Ах, боже мой. — Туся устало пригладила взбаламученные объятьями волосы и с неприязнью посмотрела на Никиту. — Я сделала аборт, когда мне было восемнадцать. Я трудно отходила от анестезии, и врачи испугались за меня. Когда я пришла в себя, Борису уже позвонили из больницы, потому что узнали, что мы родственники. Он за мной приехал и отвез домой. И с тех пор заставлял прикрывать его. Он изменял Динке, а я была его алиби. «Тусю нужно отвезти, чтобы она осмотрела больную собаку, а это далеко и потом одной возвращаться страшно», «Тусе нужны дефицитные лекарства для клиники, я должен ей помочь, вечером буду занят», «Туся просила показать ее стоматологу», Туся то, Туся это. А я должна была подтверждать. Правда, ты, Динка, и не переспрашивала. Уехал и уехал. Козел.

— Поэтому вы и называли его шантажистом?

Туся не ответила. Она достала откуда-то белоснежный крохотный платочек и принялась вытирать раскрасневшееся лицо. Никита изумился. Ни в сарафане, ни в кофте не было карманов. Но это не главное…

— А главное то, — продолжил он вслух, — что мотивы для убийства Бориса стали только весомее.

— Какие еще мотивы? Мы же все рассказали? — вскинулась Туся, враждебно глядя на Никиту.

— И алиби ни у кого из вас нет. Но я отпускаю вас сейчас. Темнеет, ужин скоро, да и комары атакуют наше сплоченное сообщество. Давайте разойдемся. А встретимся завтра в двенадцать в кабинете главврача. Я думаю, там все и закончится. Все свободны. Спокойной ночи.

Никита

Паша с Диной ушли, обнявшись и тихо смеясь, Туся побрела следом, отмахиваясь от комаров, привлеченных ее разгоряченным после слез лицом. Они вились темной кучкой над ее кудряшками. Никита провожал Тусю взглядом, пока та не скрылась за деревьями.

— Тоже хочешь в эту семью? — Герман смотрел на Никиту и насмешливо улыбался.

— Пока нет убедительных доказательств, Герман. Понимаешь? Трудно представить, что Туся позволяла Борису обманывать любимую сестру. С ее-то характером? Нет. Она нам кинула историю про аборт, чтобы отстали, но там явно другая тайна, связанная с шантажом. А это просто ширма, за которой Туся от нас спряталась. Такие дела.

Герман кивнул. Не стал шутить.

— Какие будут для меня указания?

— Тебе нужно прояснить все вопросы с Ларисой Сергеевной, Герман. Она хочет, чтобы признали смерть из-за халатности, а что будет, когда я докажу, что это убийство? Сможет или нет она сломить мое сопротивление? Ты лучше ее знаешь. Я тебе сейчас дам несколько советов, как с ней лучше разговаривать.

Спустя полчаса ушел и Герман.

Никита остался в беседке и положил на стол свой уже порядком разлохмаченный блокнот. Нужно было восстановить в памяти все, что он сейчас услышал, и прибавить те сведения, которые узнал у нотариуса. И пора бы уже судмедэксперту и приятелю-следователю отчитаться по его запросам. Странно, что они до сих пор не позвонили.

Послышались легкие шаги. Никита поднял голову и отложил блокнот.

— Не поверил мне? — Туся поставила на стол баночку, на которой был нарисован жирно перечеркнутый комар. — Мазь от насекомых принесла тебе. Сидишь тут, а они тебя поедают.

Она волновалась. Никита видел, как ее руки беспокойно прошлись по пуговицам кофты, одернули юбку сарафана, поправили кудряшки. Он ждал. Баночка с мазью стояла между ними на столе, словно разделяя их.

— Мне было восемнадцать. — Туся села на скамейку боком к Никите, не решаясь повернуться к нему лицом. Глаза ее скользили по дорожке, по качелям, чуть шевелящимся от ветерка, по собственным коленям, обтянутым тканью сарафана, лишь бы не встретиться с Никитой взглядом. — Я уже говорила, что в тот год Динка вышла замуж за Бориса и они перебрались в старый бабушкин дом. Меня переселили в квартиру, которую Паша до этого сдавала. Маленькими мы там жили с родителями. Две комнаты, оклеенные старыми обоями, кухня с видом на тополя, скрипящий от возраста паркет. Для спавшей до четырнадцати лет в одной кровати с сестрой это был почти дворец. От свободы мне снесло голову. До этого всю жизнь меня держали в рамках: Паша с ее вечными «прилично-неприлично», Динка с нравоучениями старшей сестры. И вдруг — никого не стало. Я спала до полудня, валялась в пижаме до вечера, читала, сидя на подоконнике, свесив ноги, гуляла допоздна. Ну и одногруппники из колледжа быстро сообразили, какое это сокровище — квартира без взрослых. Мы закатывали вечеринки, какие-то безумные, шумные, с гитарой, с хохотом, с танцами до рассвета. Капустники, где переодевались во что попало, тематические вечера, спорили о стихах, захлебываясь дешевым вином.