Русские поэты. Предсказанный уход - Олег Алексеевич Шаповалов

А за мною лукавая смерть

Всё зовёт да манит отдохнуть.

Я её не хочу и боюсь,

Отвращаюсь от злого лица.

Чтоб её одолеть, я стремлюсь

Расширять бытие без конца.

Я – царевич с игрушкой в руках,

Я – король зачарованных стран.

Я – невеста с тревогой в глазах,

Богомолкой бреду я в туман.

14 декабря 1896 г.

И такие мотивы повторяются без конца – от поэтической юности до глубокой зрелости.

И в звонах ласково-кристальных

Отраву сладкую тая,

была милее дев лобзальных

Ты, смерть отрадная моя!

3 июля 1901 г.

* * *

Себе я покупаю смерть,

Как покупают апельсины.

Вон там, во глубине долины,

Моя уже таится смерть.

Желта, худа она, как жердь,

И вся из малярийной глины, –

Покорно выбираю смерть,

Как выбирают апельсины.

10 апреля 1913 г., проездом из Батума

Конечно же, присутствует и любимая Сологубом тема телесных наказаний, вернее, истязаний. В балладе «От злой работы палачей», посвященной Валерию Брюсову, изображается вся такая утонченная, вся такая источающая сладость молодая царица, получающая ответные волны преклонения от челяди и придворных. Но… Что же это, если не садизм в чистом виде?

…Но тайна тяжкая мрачила

Блестящей славы дивный дом:

Царица в полдень уходила,

Куда, никто не знал о том.

И, возвращаясь в круг весёлый

Прелестных жён и юных дев,

Она склоняла взор тяжёлый,

Она таила тёмный гнев.

К забавам лёгкого веселья,

К турнирам взоров и речей

Влеклась тоска из подземелья,

От злой работы палачей.

Там истязуемое тело,

Вопя, и корчась, и томясь,

На страшной виске тяготело,

И кровь тяжёлая лилась.

Открывши царственные руки,

Отнявши бич у палача,

Царица умножала муки

В злых лобызаниях бича.

В тоске и в бешенстве великом,

От крови отирая лик,

Пронзительным, жестоким гиком

Она встречала каждый крик.

Потом, спеша покинуть своды,

Где смрадный колыхался пар,

Она всходила в мир свободы,

Венца, лазури и фанфар.

И, возвращаясь в круг весёлый

Прелестных жён и юных дев,

Она клонила взор тяжёлый.

Она таила тёмный гнев.

30 марта 1904 г.

Если даже бегло пройтись только по первым строкам и заголовкам сологубовских стихотворений, откроется мир бесконечной печали и безнадеги: «Больные дни мои унылы…»; «В пути безрадостном, среди немой пустыни…»; «Злое земное томленье…»; «Келья моя и тесна, и темна…»; «О владычица смерть, я роптал на тебя…»; «Мой прах истлеет понемногу…»; «Печальный дар анахорета…»; «О, жизнь моя без хлеба…»; «Воля к жизни, воля к счастью, где же ты?..»; «Грустное слово – конец!..»; «Люблю блуждать я над трясиною…»; «В великом холоде могилы…» и т. д. и т. п.

Но не надо думать, что лишь из этого Сологуб весь и состоит. Есть у него и романтические, светлые образы. Сознание поэта породило, например, прекрасную планету Ойле, где царит любовь и где под светом прекрасной звезды Маир обитают души, увы… умерших на Земле людей.

Три революции

Первую русскую революцию 1905–1907 годов маститый уже литератор Федор Сологуб встретил, скажем так, с пониманием. Он сотрудничает в эти годы (пока было возможно) с острозаточенными революционными журналами «Адская почта», «Молот», «Вольница», «Ярославская колотушка», многими другими; выпускает отдельным изданием «Политические сказочки».

Вот что, к примеру, Сологуб публикует в сатирическом антиправительственном журнале «Сигнал», который в годы революции редактировал Корней Чуковский (1905. 27 ноября. № 3):

У правительства – нагайки, пулемёты и штыки.

Что же могут эти средства? Так, немножко, пустяки.

А у нас иное средство, им орудуем мы ловко,

Лютый враг его боится. Это средство – забастовка.

Рядом с ловкой забастовкой очень весело идёт

Хоть и маленький, но тоже удалой и злой бойкот.

А это было опубликовано в еженедельном приложении к газете «Народное хозяйство» (1905. 25 декабря. № 10), выходившем в 1905–1906 годах:

Великого смятения

Настал заветный час.

Заря освобождения

Зажглася и для нас.

Недаром наши мстители

Восходят чередой.

Оставьте же, правители,

Губители, душители

Страны моей родной,

Усилия напрасные

Спасти отживший строй.

Знамёна веют красные

Над шумною толпой,

И речи наши вольные

Угрозою горят,

И звоны колокольные

слились в набат!

* * *

Тяжёлыми одеждами

Закрыв мечту мою,

Хочу я жить надеждами,

О счастии пою.

Во дни святого счастия

Возникнет над землёй

Великого безвластия

Согласный, вечный строй.

Не будет ни царящего,

Надменного меча,

Ни мстящего, разящего

Безжалостно бича.

В пыли не зашевелится

Вопрос жестокий: чьё?

И в сердце не прицелится

Безумное ружьё.

Поверженными знаками

Потешится шутя

В полях, шумящих злаками,

Весёлое дитя.

Такие настроения были у поэта в те дни. Но он вовсе не революционер, он все еще учитель-инспектор в Андреевском, получает жалованье от казны и не рвется на баррикады. И он страшно одинок.

В литературном Петербурге он всех знает и его все знают, нет недостатка в общении, можно посещать различные кружки, салоны, где бывают поэты и писатели первого разбора, где можно лицезреть Блока, Северянина и еще многих, многих, многих. Но среди них у Сологуба друзей нет. И дома никто не ждет. Умерла мать, через несколько лет сестра. Один, совсем один…

Настоящая радость и даже счастье забрезжили, когда в его жизни появилась Анастасия Николаевна Чеботаревская.

Родилась она в 1877 году в Курске в хорошей, дружной и большой семье (шестой ребенок из семерых). Отец был адвокатом, матушка происходила из славного рода грузинских князей Агей-Швили