Русские поэты. Предсказанный уход - Олег Алексеевич Шаповалов

(умерла, к сожалению, рано – в 29 лет). Анастасия получила прекрасное образование, увлеклась историей и литературой, совершенствуя свои познания в учебных заведениях Москвы и за рубежом. Впоследствии она станет писательницей, драматургом, переводчицей и оставит заметный след в русской словесности.

Вместе с сестрой Александрой (тоже станет писательницей) в 1903–1905 годах они обучались в Париже. По возвращении на родину Анастасия решает осесть в Петербурге и с корабля попадает на революционный «бал». При этом в Северной столице кипит литературная жизнь, и Чеботаревская желает быть в самой ее гуще. Помимо прочих трудов она задумывает подготовить и издать справочник «Краткие автобиографические данные русских писателей за последнее 25-летие русской литературы». Обращается к Сологубу (как же без него!) с просьбой дать туда его автобиографию. Как Федор Кузьмич относился к предоставлению издателям сведений о себе, мы уже говорили – он их принципиально не давал. Тем не менее в 1907 году между ним и Чеботаревской завязывается активная деловая переписка, которая выльется в личное знакомство, которое выльется в большую личную симпатию, которая… Если кратко, на излете августа 1908-го Анастасия переезжает жить в петербургскую квартиру Сологуба. И не просто жить, а в качестве гражданской жены (официально брак они оформят только в 1914 году).

В жизни анахорета Сологуба все поменялось. Анастасия налаживает быт символиста и декадента. Она не просто любящая жена (посмотрите на их фото той поры – как, какими глазами они друг на друга смотрят!), но и верный литературный товарищ, единомышленник, даже соавтор некоторых прозаических произведений (а одно из них, целиком написанное ею, будет иметь подпись «Ф. Сологуб»).

Чеботаревская развернет столь бурную деятельность, что вскоре скромная «келья» писателя превратится в настоящий литературный салон, где с удовольствием станут появляться артисты, поэты. Сологубу уже не надо ходить по чужим салонам, любимая Анастасия привела весь творческий Петербург в нему в дом.

Ах, как бы они могли быть счастливы, как счастливы! Жизнь, кажется, удалась и в духовном смысле, и в материальном. Издатели становятся в очередь за сочинениями Сологуба, переиздается старое, печатается новое.

В 1909–1911 годах издательство «Шиповник» (СПб.) выпускает 12-томное собрание его сочинений – стихи и проза. К 1914 году выходит из печати полное прижизненное собрание сочинений Федора Сологуба в 20 (!) томах, подготовленное знаменитым питерским издательством «Сирин». Сологуб необыкновенно плодовит, исследователи полагают, что он породил на свет около 4 тысяч произведений, далеко не все из которых были опубликованы.

Корнею Чуковскому незадолго перед своим уходом Сологуб говорил, что у него одних только ненапечатанных стихов скопилось 1234 (как математик, он привык быть абсолютно точным в счете). Тот не понял и переспросил: «Строк?» – «Нет, стихотворений. У меня еще не все зарегистрировано», – пояснил Сологуб.

Понятно, что гонораров хватало не просто на жизнь, а на хорошую жизнь. Пенсию, которую он выслужил за 25 лет учительства – 65 рублей в месяц (царскими!), можно было считать мелочью на карманные расходы. Но и от нее Федор Кузьмич не отказывался.

А дальше были война, Февральская революция и Октябрьский переворот. В какой мрак погружается Российская империя со 165 миллионами ее жителей, не могло присниться и в страшном сне.

Февральскую революцию 1917 года Сологуб и Чеботаревская приняли как неизбежное и, видимо, исторически необходимое.

Они справляют новоселье в новой квартире на Васильевском острове. Сологуб ездит по стране, выступает с лекциями, продолжает много писать и печататься.

Становится основателем и руководителем Союза деятелей искусства, для каковых деятелей он непререкаемый авторитет.

Приход к власти большевиков меняет все – в стране, в родном Петербурге, в личной жизни писателя и писательницы. Видя творящийся вандализм, супруги пытаются противодействовать ему силой слова. Сологуб сотрудничает с газетами, которые занимают резко отрицательную позицию по отношению к «товарищам», такими, как «Петроградский голос», «Наши ведомости», «Вечерний звон», «Новый вечерний час» и др.

В статье «Кто же они?» Чеботаревская называет Октябрьскую революцию насильственным захватом власти, обвиняет Троцкого и Ленина в «политическом шарлатанстве», называет их преступниками и «палачами кровавых октябрьских дней». Публикаций таких будет много, и новая власть этих эпизодов не забудет.

С закрытием антисоветских газет и ликвидацией независимых издательств Сологубу вскоре почти негде будет печататься. Супруги перебиваются переводами зарубежных авторов, мелкой литературной поденщиной, источники средств к существованию тают. Какие тут литературные салоны, когда в отдельные дни есть просто нечего! У Федора и Анастасии вызревает желание покинуть родные брега Невы и уехать за рубежи большевистской России, что многие питерские и московские литераторы уже и сделали. Но просто так не выпустят, надо идти на поклон к новым хозяевам жизни в советском правительстве, которое в марте 1918 года перебралось из Петрограда в Москву.

Решались такие вопросы на уровне Совнаркома и Политбюро.

«Многоуважаемый Владимир Ильич»

10 декабря 1919 года Сологуб обращается в Совет Народных Комиссаров с прошением (документ, написанный на печатной машинке, сохранился в архивах):

«Доведенный условиями переживаемого момента и невыносимою современностью до последней степени болезненности и бедственности, убедительно прошу Совет Народных Комиссаров дать мне и жене моей, писательнице Анастасии Николаевне Чеботаревской (Сологуб), разрешение при первой же возможности выехать за границу для лечения.

Два года мы выжидали той или иной возможности работать в родной стране, которой я послужил работою народным учителем в течение 25 лет и написанием свыше 30 томов сочинений, где самый ярый противник мой не найдет ни одной строки против свободы или народа. В течение последних лет я подвергся ряду грубых, незаслуженных и оскорбительных притеснений, как, например: выселение как из городской квартиры, так и с дачи, арендуемой мною под Костромой, где я и лето проводил за работою; лишение меня 65-рублевой учительской пенсии; конфискование моих трудовых взносов по страховке на дожитие и т. п., хотя мой возраст и положение дают мне право, даже в условиях необычайных, на работу в моей области и на человеческое существование. Мне 56 лет, я совершенно болен, от истощения (последние два года, кроме четверти фунта хлеба и советского супа, мы ничего не получали) у меня по всему телу экзема, работать я не могу от слабости и холода.

Все это, в связи с общеполитическими и специфическими монопольными условиями, в которых очутились русская литература и искусство, условиями, в высшей степени тягостными для независимого и самостоятельного творчества, заставляет меня просить Совет Народных Комиссаров войти в рассмотрение моей просьбы и разрешить мне с женой выезд для лечения за границу, тем более что там есть издатели, желающие печатать мои сочинения. Если тяжело чувствовать себя лишним в чужой стороне, то во много раз тягостнее