Рефлекс убийцы - Валерий Георгиевич Шарапов

службы, кое-где — неприметные машины с тружениками 7-го Управления КГБ. Всех этих людей Харрингтон знал как облупленных, разве что не здоровался. Дополнительные силы в глаза не бросались. Харрингтон постоял у парапета, поулыбался смешливым девушкам с общими тетрадками — они сидели на лавочке и учили конспекты, проводили взглядами видного мужчину. Зачем учить конспекты в начале августа — вопрос интересный. Может быть, заочницы или вечерницы. Затем, как настоящий джентльмен, помог молодой мамочке перетащить коляску через бордюр. Он вышел из парка, дошел до остановки общественного транспорта и сел в троллейбус. Был разгар рабочего дня, пассажиры с подножек не падали. Британец проехал несколько остановок, вышел в центре. Раньше эта улица называлась Охотный Ряд, здесь охотники торговали дичью, а сейчас это была красивая улица, упиралась в Кремль — святое место для каждого советского человека. Харрингтон заглянул в «Детский мир», при этом непонятно, что хотел, возможно, оценить популярный лозунг «Все лучшее — детям!». Погулял вдоль прилавков, снисходительно усмехаясь, оценил интерьеры магазина. Вышел, посидел у фонтана перед Большим театром. Британец не курил, никотин ему заменяла жевательная резинка, которую он потреблял пачками. Далее Харрингтон проследовал мимо здания Госплана, вышел к задней стороне Кремля, повернул зачем-то к Могиле Неизвестного Солдата. Согласно поступившей информации, отец британца участвовал во Второй мировой войне и даже встречался с советскими солдатами на Эльбе. Он походил по скверу, обогнул Кремлевскую стену, вышел на Красную площадь к Мавзолею. В святилище тянулась очередь из гостей и жителей столицы. Харрингтон ее проигнорировал, прошелся по площади. Он был здесь явно не впервые. У невидимой наружки создалось впечатление, что больше всего его заинтересовала брусчатка. В принципе, ничего удивительного. Площадь замостили в 1930 году — уникальным камнем габбро-диабазом, трудно добываемой глубинной вулканической породой повышенной прочности. Сколько танков и ракетных комплексов по ней проехало — брусчатке хоть бы что. Прочность такая, что никакой гранит не сравнится. Ее выкладывали вручную, обтесывали каждый камень. И мало кто из туристов задумывался, что у него под ногами…

Пошатавшись по площади, Харрингтон отправился в ГУМ. Сидящий на связи Аверин зевал от скуки: какая, боже правый, банальщина… В ГУМе после любования интерьерами Харрингтона привлекла сценка из жизни магазина. Из складских помещений сотрудница вывезла двухъярусную тележку с джинсовыми изделиями и повезла в соответствующую секцию. Последняя находилась в другом конце магазина и даже на другом этаже. За тележкой сразу выстроился ручеек граждан. Так и двигались гуськом. По мере прохождения процессии через залы ручеек расширялся, удлинялся и вскоре превратился в полноводную реку. Река была бурной, в ней кто-то лез вперед, отталкивал сограждан, последние сопротивлялись. Смотреть на это было стыдно. Времена дефицита еще не прошли. Изделия из популярной ткани стали порой появляться в продаже, но до полного удовлетворения спроса было далеко. Харрингтон стоял в стороне и наблюдал за происходящим. Вдруг спохватился, извлек из сумки фотоаппарат, взвел затвор и стал щелкать. Никаких законов он, в принципе, не нарушал, ГУМ не военный объект. Всего лишь главный магазин страны. Никто не сделал замечания. Харрингтон, посмеиваясь, спрятал фотоаппарат, двинулся к выходу из универмага. Прогулка подходила к концу. Он двигался тем же маршрутом, только в обратном направлении, включая несколько остановок на троллейбусе. Вошел в посольство и был таков.

Наутро преследовала мысль, что целая армия сотрудников просто бездарно прожигает деньги и время. Харрингтон снова вышел на прогулку — примерно в час дня. Он шатался по центру, побывал в Репинском сквере, стал свидетелем того, как в два часа пополудни открываются двери винно-водочного магазина и огромная толпа страждущих москвичей устремляется внутрь. Сограждане при этом безжалостно мутузили друг друга, лилась кровь и трещали косяки, орали продавщицы истошными голосами. Борьба с пьянством входила в какую-то критическую фазу. Харрингтон и тут выхватил фотоаппарат. Этот парень просто обожал приметы современной столичной жизни.

Затем в парке он погладил по головке пацана лет десяти — тот так таращился на иностранца, словно минутой ранее проглотил пионерский значок. Британец понял, в чем дело, достал из кармана пластину жевательной резинки и сунул пацану. Тот обрадовался, а у сотрудника, ведущего наблюдение, зачесались кулаки. Вынуть фотоаппарат Харрингтон не успел — осчастливленный отрок убежал. Затем в Лаврушинском переулке британский дипломат посетил Третьяковскую галерею, выстояв очередь за билетом. Он ни с кем не контактировал. Фотографировать в галерее запрещалось, он неукоснительно соблюдал правило. Блуждал по залам, демонстративно не оглядываясь. Постоял у полотна «Утро стрелецкой казни» Сурикова, явно впечатленный происходящими событиями. Также оценил «Апофеоз войны» Верещагина, «Явление Христа народу» кисти Александра Иванова. Отдал должное «Всаднице» Карла Брюллова, знаменитому полотну «Иван Грозный убивает своего сына» Ильи Репина. «Девочку с персиками», увековеченную Валентином Серовым, фактически проигнорировал — видимо, предпочитал другой тип молодых женщин. В галерее Харрингтон пробыл полтора часа, покинул ее, устремился к «Волге» с шашечками, высаживающей пассажиров. Он вышел у своего посольства, исчез в здании. Двое сотрудников отправились проверять таксиста, но тот оказался ни при чем…

— Он над нами издевается! — с порога завила Мария Погодина, хлопнув входной дверью.

— Сумасшедший, что возьмешь, — вздохнул Аверин и заключил ее в объятия. Единственное приятное событие за два бездарно прожитых дня.

— Подожди, — она вывернулась. — Я должна тебе кое в чем признаться.

— Ты в детстве тырила конфеты из маминого тайника? Нет, это слишком личное. Ты полюбила другого?

— Нет. Я не хочу быть подполковником и сидеть в твоем кресле. Это не мое. Мне нужен простор, оперативная работа, а крючкотворить и зевать весь день — это для других.

— А что, уже посыпались предложения? — не понял Павел.

— Ну, генерал тогда заявил в шутку. Но глаза при этом были серьезными, и тебе это было неприятно.

— Выбрось из головы, конкурентка ты моя, — засмеялся Аверин и снова заключил в объятия свою женщину. — Нет, постой, — он нахмурился, — это что же получается — я целыми днями зеваю и крючкотворствую?

Наутро продолжалось издевательство. Харрингтон гулял по Арбату, получал удовольствие от приобщения к жизни своих заклятых врагов. А Павел искренне недоумевал: за что ему деньги платят? Вот за ЭТО? Какие-то новые веяния назревали в общественной жизни. Художники (видимо, от слова «худо») выставляли картины сомнительного содержания — и никто их не гонял. Гитаристы пели что-то бардовское — вроде не запрещенное, но явно свободолюбивое, — и никто их не хватал, не тащил в воронок. Харрингтон перешел на улицу Горького, свернул на светофоре, двинулся вдоль края тротуара. Работала столовая — самая рядовая точка общепита. Он прошел мимо, затем что-то надоумило, встал, уставился с интересом. Столовая работала, выходили