Вне закона - Всеволод Владимирович Крестовский

Ольга Романовна была так удивлена, так польщена, так обрадована этим вовсе уж нежданным сюрпризом, что только ахнула и в безмолвном восторге глядела разбегающимися глазами на драгоценную вещицу.

– Позвольте мне самому надеть его на вашу руку! – еще любезнее и милее предложил Платон Васильевич.

Сияющая балерина протянула ему свою длань, обнажив ее почти по локоть, не без некоторой претензии на кокетство.

Немудрено: она была счастлива – она вспомнила старину…

Увы! – для нее давно уже минуло то блаженное время, когда шальные поклонники делали ей такие ценные подарки!.. И теперь, при таком неожиданном сюрпризе, ей невольно вспомнились прежние годы и приятно, очень приятно было вспомнить это счастливое золотое время.

– О, да какая, однако, у вас еще прелестная рука! – застегивая браслет, сказал Вельтищев тоном такого изумления, как будто он и взаправду был поражен столь приятною неожиданностью. – Ей-богу, да это прелесть что за рука! Какая свежесть! Какая белизна! Какая форма изящная!.. Нет, как хотите, но я не могу удержаться, чтобы еще и еще раз не поцеловать ее!

И он нежно, даже с заметным оттенком некоторой чувственности, поцеловал несколько раз ее руку и спереди, и в ладонь, и ниже, и выше браслета.

Ольга Романовна чуть не трепетала от восторга и счастия… Увы! – и опять-таки увы! – ей давным-давно уже никто не целовал рук с оттенком подобного чувства, которое очень хорошо было ей знакомо по приятным воспоминаниям и потому чутко подмечено в настоящую минуту. Не отымая руки своей, она только улыбалась широкою, сентиментально-счастливою улыбкой и смеялась тем особенным, радостно-самодовольным смехом, который какими-то захлебывающимися, рыгочущими звуками вылетал из ее колыхающейся груди.

«Эврика! – подумал себе Вельтищев. – Слабая струна, кажись, найдена, и на ней можно разыграть прелестные вариации!»

– О, да вы небезопасны, как я вижу! – шутил он, нежно ощупывая и пожимая ее руку. – Эдак, пожалуй, чего доброго еще, как я женюсь да вы с нами вместе жить будете – так я в добрый час и не на шутку могу влюбиться в вас!.. Ей-богу!..

– Нет уж, прошло то время! – с нежной и грустной сентиментальностью вздохнула экс-балерина. – Еще лет десять назад я и сама бы, пожалуй, в вас влюбилась, а теперь… теперь уж я старуха!..

– Старуха?! – поднял на нее Вельтищев удивленный взор и засмеялся, как на пустое, неосновательное слово. – Вы забываете, – прибавил он, по-видимому, совершенно серьезно, – что для нас в женщине, пока она может нравиться, ее возраст, ее годы не существуют! Вспомните хотя бы Нино́н Ланкло́!

– Нет, я уж отказалась от этих мыслей и желаний! – с тем же вздохом проговорила Ольга Романовна.

– Отказались?.. Гм!.. Желал бы я посмотреть, – говорил, шутя, Вельтищев, – нашлось ли бы у вас духу отказаться, если, положим, я начал бы серьезно за вами ухаживать? Но понимаете, серьезно! То есть совсем серьезно, желая и добиваясь вашей взаимности!

– Это невозможно! – засмеялась старая балерина с легким кокетливым жеманством.

– Отчего же невозможно?

– Да все оттого же, что я старуха… Положим, сердце и чувства могут у меня еще быть молоды и горячи, но внешность… годы… ведь мне уж за сорок… хотя, конечно, немного еще за сорок, но все же…

– О годах мое мнение вы уже знаете, – перебил ее Вельтищев, – а внешность… Напрасно вы такого скромного мнения о вашей внешности! А я вам скажу вовсе без шуток, что вы еще очень и очень можете нравиться, но только человеку со вкусом, человеку, смыслящему толк в женщинах. Ну да подойдите к зеркалу и взгляните на себя: эти чудные волосы, которые вы передали и вашей дочери, у вас еще так хорошо, так пышно сохранились, в глазах еще есть огонь и осмысленное женское выражение, лицо еще совершенно свежо, и стан еще гибок; а эта рука? А ножка? О, эти изящные ножки танцовщицы!.. Скажите: скольких вы свели с ума вашими ножками?.. Признайтесь!.. И наконец, эта роскошь форм, эта белизна, прозрачность, тонкость и свежесть вашей кожи, ваш бюст и шея, – нет, да вы еще, клянусь вам, очень и очень можете нравиться, – заключил он, по-видимому, с неподдельным увлечением. – И я, право, не понимаю, зачем вы так рано отреклись от радостей жизни!

– Затем, что я вся теперь живу в моей дочери, – с чувством достойной скромности заявила нежная матушка.

– Но это одно другому не мешает! Вовсе не мешает! – убедительно возразил Вельтищев. – Да поглядите вокруг себя: разве в нашем обществе, в нашей жизни мы не встречаем поминутно примеров, что женщины, не так как вы, а уж действительно пожилые, имеющие взрослых сыновей и замужних дочерей, – живут себе и пользуются жизнью? Те сами по себе, а эти сами по себе тоже! И благо им! Пусть их живут и наслаждаются!.. Да, мой друг, надо пользоваться жизнью, надо брать от нее все, что только она может дать нам, и брать до тех пор, пока нам дается, пока мы сами в состоянии брать хоть что-либо! А вы вдруг отрекаетесь! Да это ведь в некотором роде душегубство, самоубийство с вашей стороны! Ей-богу!.. Нет, погодите, – прибавил он, впадая снова в игриво-шутливый тон, – погодите, дайте мне только жениться на Людмиле, я серьезно примусь за вас! И теперь даю вам торжественное обещание начать серьезно ухаживать за вами. О, я вас еще заставлю вспомнить со мною ваши молодые, счастливые годы!.. Согласны?

– Нет, не согласна, – нерешительно ответила Ольга Романовна, глядя на него маслено-ласковым взором.

– Какая же вы, однако, упрямая!.. Так-таки и не согласны?.. Но отчего же бы это?

– Оттого, что вы будете мужем моей дочери.

– Так что ж?.. Тем лучше! – засмеялся Вельтищев. – Тем лучше для нас, моя прелестная maman! Мы с вами по крайней мере прикроемся щитом родственной близости, и это ни для кого не будет зазорно.

– А дочка-то? – возразила балерина. – Разве она-то не заметит. Уж это, извините меня, ни на что не похоже, как если дочь да вдруг станет ревновать мужа к родной матери!

– А зачем же возбуждать ее ревность? – в свой черед возразил Вельтищев. – Я, конечно, шучу и уверен, что вы очень хорошо это понимаете. Естественное дело, что ничего подобного между нами никогда не будет, но… для разговора допустим эту возможность. Представьте себе, что я женат уже на Людмиле и вдруг между вами и мной такой грех случился – ну просто дьявол попутал! Очень естественно, что и вы, и я, как умные и осторожные люди, вели бы себя так, что жена моя никогда ничего не знала бы и не подозревала, а вместе с нею и целый свет ни о чем не догадался бы, а мы-то себе втихомолку были бы счастливы!.. Ха,